Он будет ждать меня
Как обещал, и пусть.
Я, оседлав коня,
Сказала, что вернусь.

Но сума тяжела
И далека тропа,
Лишь в памяти его
Отметились слова.

В чужом краю о нем
Останусь тосковать,
Пройдя нелегкий путь
Резерв опустошать…

И снова, уходя,
Он обещает пусть,
Что будет ждать меня,
А я,- что я вернусь…

Однажды я у своего порога
Живого увидал единорога.
Откуда взялся здесь единорог?
На это я ответ найти не мог.
Не сталкивался я с единорогом,
Чтоб зренья не лишил он ненароком,
Надел я шлем, забралом скрыв свой лик,
И снять его решил на цифровик.
Хотел сходить за фотоаппаратом,
Но ноги мои стали как из ваты.
Не смог сойти я с места вообще,
А зверь мифический взял да исчез.

Обидно, право слово, было мне,
Но в зеркале, висевшем на стене,
Увидел я, как строго из-под рога,
Глядели синие глаза единорога.

Как дар врага, отравлен жизни хлыст!
Сравни, путь смерти — он прямей и уже,
чем тропка бегства. Вскоре, обнаружив,
Кто ты — ты сбитый вьюгой лист.

И вновь задумайся! Кого, зачем искал?
Ты понял? Он тебе совсем не нужен!
И только в сумрачных объятьях скал
Его ты скоро все же обнаружишь!

А лестница, свисая в пустоту,
всё сводит пальцы тем, кто уже падал;
И заглушет запах немоту —
Горит на алтаре церковный ладан.

Все здесь слепцы, но фонарей не тушат;
И каждый третий — болен он чумой!
И женщина, святой обет нарушив,
Уже навряд ли поспешит домой…

Войдя в сосновый лес, Ильяс почуял в воздухе присутствие вельмиров. Странник тяжело вздохнул и горько усмехнулся. Оказалось, судьба ещё не смилостивилась над ним и продолжает строить козни. Но надежда, как говорится, умирает последней.

Читать дальше →

Пролог, а также первые две главы, вы можете прочитать здесь write.in.ua/blog/fentezi/3311.html

Глава третья – Опасаясь того, что скоро опасаться будет нечего.

Дом был большого размера, это лишь, судя по внутренней обстановке. В данной комнате находилось пять кроватей, которые были застелены зелеными шелковыми простынями, с золотой вышивкой по краям. Окно было распахнуто, и из него веяло запахом свежевыпеченного хлеба. Около него стоял огромный деревянный шкаф, который едва не упирался в потолок. Дверей не было, ведь мы находились на втором этаже, поэтому я видел только лестницу вниз. Справа от лестницы стояло комнатное растение, неопределенного мне вида. Позади меня находилось небольшое зеркало. Даже тот, кто никогда не был в крупных городах, поймет, что это гостиница.
Мы застыли в разных странных позах, и лежали где попало. Таррок лежал на полу, подняв руки кверху, Маркус – лежал на том самом высоченном шкафу, а я почти был на кровати, но к несчастью, упал прямо перед ней. Вскоре все как будто проснулись, и стали вставать с земли.
— Где это я? – сказал орк, почесывая затылок, оглядываясь вокруг.
Я тоже встал, осмотрелся, посмотрел на Таррока. Сначала я не удивился, потом протер глаза, и моему взору предстала такая картина:
Орк… Он имел человеческое лицо, его волосы были черными, короткими, а глаза его были зелеными. На его лице была щетина, притом такая, будто он не брился дня два. Орк был одет в то, в чем он был, иначе я бы не признал его.
— Таррок, что, черт возьми, с тобой?! – я показал пальцем на него, орк пощупал свое лицо, широко открыл рот, оттолкнул меня, и начал смотреть в зеркало.
— Какой дьявол это сделал?! – выругался он.
Маг спустился со шкафа вниз с помощью левитации, положил посох в шкаф, в котором находилось множество магической атрибутики: всякие травы, амулеты, одеяния, а также разные посохи.
— Прошу простить, но тебе придется привыкнуть к этому лицу, пока ты находишься в Керосе, — я быстро встал, подбежал к окну, осмотрелся вокруг. Это и впрямь был город. Я видел дома и торговую площадь, горожан и торговцев.
— Так это ты нас спас… — я подошел и сел на кровать. – Благодарю, я вот только почувствовал затылком холодное дыхание смерти.

Читать дальше →

Пролог…

Эта история началась в 1256 году, в Королевстве Орнега, в селе Куррон… Эта деревня – родина одного юноши. Звали его Моррис, благородного рода Тартент. У него были черные волосы средней длины, карие глаза, нормальное телосложение. Его бедняцкая одежда состояла из ободранной, коричневой жилетки, застегивающаяся белыми ремнями, штанами неопределенного цвета, если они вообще когда-либо были цветными.
Он жил в деревне вместе со своим старшим братом Тогой, который отличался от Морриса лишь только голубым цветом глаз, и волосами пепельного цвета.
Денег, у братьев было очень мало, ведь семья юноши была разрушена – отец погиб на войне, а мать пропала без вести. Оставался лишь любимый старший брат, который был единственным человеком, на которого можно было равняться в этом суровом мире. В течение всего года, братья испытывали голод. В такие времена, никого не интересовали чужие “голод” и “бедность”, так как у самих людей была большая неприятность. Шла война…
Воевало трое стран. Первая страна под управлением Императора Аарона I – Баррала, которая хотела получить плодородные и богатые земли Орнеги. Столица – город Неррада, расположенный посреди самой страны. Война началась именно из-за нее… Государство находилось на западе материка, круглый год оставаясь в засухе, а после прошедшей революции – денег было очень мало. Они верят в некого Сеерда – Бога воды, якобы лишивший все их земли воды, за то, что они убивали своих людей, а искупив вину можно, убив огромное количество не верующих в Сеерда людей. Барральская Империя некогда была самой сильной, но произошедшая революция заставила страну воевать за свои идеалы, и страна сильно преобразилась, в худшую сторону.
О второй стране известно очень мало. Это страна севера – Ноккария. Здесь проживают варвары и убийцы, кровожадные и беспощадные. Их главарь – Итергус III, варвар, прославленный во многих сражениях против Орнеги. Страна находится в состоянии огромного бездействующего куска льда. Бездействующего, лишь потому, что с 1234 года варвары внезапно прекратили свои нападения. А кусок льда она, потому что страна находится севернее всех стран материка, и более приближенная к полюсу. В отличие от Барралы, Ноккария не верит ни в единого Бога.
Но перейдем наконец к Королевству Орнега. Эта страна находится южнее всех этих стран, поэтому климат здесь самый благоприятный, а до войны, страна имела самое большое количество денег на данном материке. Но до сих пор все страшатся силы и доблести рыцарей в сверкающих доспехах, которые покорно служат своему королю. Орден таких рыцарей называется “Virtus et Ops”. Доблесть и Сила. Верят люди этой страны в единственного бога – Дэоса, который якобы создал мир, так как ему было скучно одному, и он решил создать людей, чтобы развеселить самого себя. Честно говоря – хреновый из него юморист… Король Орнеги – Альтерус I, люди его уважают не так сильно, ведь он не из королевских кровей. Столица Орнеги – город Кенвард, находящийся на востоке страны, выходящим к Морю Вер’хага. Для особо одаренных: Вер’хаг – это человек, открывший это море.
В Орнеге не все так хорошо как на первый взгляд. В некоторых районах царствует чума и голод. Война, порабощает людей снова и снова, те кто пытаются сопротивляться гнету Барралы – в хорошем случае умерщвляются на месте, а в плохом отправляются пожизненно служить рабом.
Но не будем вторгаться в политику, и вернемся к нашему герою Моррису Тартенту. Дело в том, что он всю свою жизнь мечтал сделать что-нибудь великое, чтобы его все помнили. Он тренировался и готовился к трудностям целых пять лет, и вот его время пришло. Он отправляется в город Керос, который находится чуть севернее его родной деревни. Этот город – вторая столица Орнеги, самый многонаселенный город во время войны, и самый богатый после нее. Однако эти три страны – не единственные в мире, существуют и другие, но это уже совсем другая история…

Читать дальше →

Глава нулевая. Начало.

Умер Чичин. Событие, надо сказать, прискорбное и, вне всяких сомнений, печальное. То есть, конечно, Чичин был тот еще фрукт, но своевременной смертью он себя реабилитировал. Умер он летом. И благодаря его стремительной кончине освободился отпуск. Чичин, цаца, должен был идти в отпуск в июле, но помер. Помер-таки, старый черт. То есть я, конечно, скорблю и все такое, но что помер, то помер. И баста. А отпуск достался мне, с чем я себя и поздравляю. Да… Теперь вот качу в плацкарте, но в боковушке, и в этом видна подлость добрейшего человека Чичина. Даже померев, он таки испортил мне жизнь. Боковушка, понимаете? Неудобно до чрезвычайности, да и вообще, в конце концов, я бывший инженер! Ну да ладно, юг все-таки, это вам не хухры-мухры, не абы как, это море Черное, пиво и вино, песочек и все дела. Мечта. Ехал со мной еще мужик, он спал уже как-будто десять часов к ряду, толстая баба, потная и с курицей, студент, тоненький, пьяненький и какой-то жалобный, и солидный господин (не иначе купе все порасхватали) с брезгливым выражением лица и тоскою во взоре. Такой вот компанией катили на море. И все бы ничего, если бы не дрыхнувший мужик. Дрых бы себе и дрых, за ради Бога, так нет — проснулся. Рожа бледная, голос сиплый, «воды, воды!» – говорит. Все сполошились, думали – плохо человеку, и действительно, плохо, но не в том смысле. Ему, видите ли, приснился жуткий сон, донельзя реалистичный и даже, будто, пророческий. Тут все – расскажи да расскажи. Мужик помялся-помялся, да и давай излагать, ровно Цицерон какой или другая какая цаца. Да что я вам говорю, вы сами послушайте, что он там нес.

Пророческий сон.

— Я, значит, спать завалился, как только в поезд проник. Сплю, значит, и снится мне Франция, а я, что интересно, хоть там и ни разу не был, но понимаю, что это – Франция. И еду я, как будто, с двумя всадниками по лесной дороге, они, всадники эти, меня не видят, я же не только их вижу, но и слышу каждое слово.
— Врешь, поди, — выказал сомнение представительный господин, он тоже спал, но ему, в отличие от мужика, приснились унылые улочки Таганрога и как он искал, бродя по ним, старую лошадь.
— Вот те крест, — сказал мужик, призывая Христа в свидетели своей искренности.

Так вот, всадники эти – граф Франсуа де Чичиниро и виконт Бертран де Арманьяк, – возвращались с битвы, только что, буквально на днях, была усмирена надоевшая всем Фронда. Пал последний город, несчастный Перигё, с Фрондой покончено навсегда. Граф и виконт находились в прекраснейшем расположении духа и весело смотрели на мир. Резвые скакуны несли их неспешным аллюром сквозь лес, стремена соприкасались, шпаги, сталкиваясь гардами, игриво позвякивали.
— Послушайте, любезный виконт, скоро наши пути разойдутся. Вы отправитесь в Блуа, я – в Париж. Свидимся ли?
— Непременно свидимся, граф. Я не знал более храброго воина, чем вы. Если мы не увидимся более, это будет преступлением против чести.
— Так может быть и не надо раставаться. Право слово, вы полюбились мне, виконт. Поедем со мной, в Париж, не дело столь доблестному воину оставлять королеву в неспокойное время.
— Граф, вы ставите меня в неловкое положение. Я не могу отказать вам, ибо вы мой спаситель, и я люблю вас безмерно.
— Ах, виконт, полно, не стоит вспоминать о таком пустяке…
— Как спасение моей жизни? Быть может для вас, граф, это действительно пустяк, но для меня моя жизнь много занчит, в какой-то мере я даже дорожу ей.
— Вы вздумали обидеться, виконт. Боже, ну понимайте меня верно, ведь я не мог не спасти вас, mon cher ami. Довольно дуться, смотрите, начинает темнеть, прибавим ходу. Я не желаю провести ночь под открытым небом. Хей-Хей.

Всадники стремительно понеслись вперед, спеша найти приют в придорожной гостинице. Спустя час дикой, изматывающей скачки, они добрались до цели. Постоялый двор «Гусиная шейка» приветствовал их молчанием и провинциальной затхластью. Заведя лошадей в ясли и разыскав полупьяного конюха, мушкетеры вошли в таверну. Маленькое, прокопченое помещение, пара мужиков, низко согнувшихся над столом, хозяин с пивным пузом и запах жареного гуся
вперемежку с дешевым бургундским – вот что представляла собой таверна. Усевшись за стол, кторый показался им наименее грязным, мушкетеры потребовали «лучшего вина и самого жирного гуся в этой лачуге».
— Франсуа, надеюсь, здесь нет клопов.
— Виконт, не портите вино клопами.
— Да, граф, война отнимает много времени. Клянусь, я до смерти скучаю по Матильде.
— Это ваша невеста, наверное, чертовски хороша, всю войну вы твердите о ней.
— О, граф, она само совершенство. Мое сердце саднит и волнуется, едва я воскрешеаю ее светлый лик в памяти.
---Я завидую вам, Бертран, вы романтик.
— А вы, Франсуа? Разве нет? Расскажите о вашей даме сердца. Неужели никто его не пленил?
— Ах, мой юный друг, на смену романтизму приходит опытность. Опытность же неохотно сдается в плен.
— Еще чуть-чуть, и я заподозрю вас в цинизме, граф.
— Что такое цинизм, когда сам Принц бегает из одного лагеря в другой с резвостью и постоянством, достойными лучшего применения.
Виконт побледнел и резко встал.
— Граф, я уважаю вас и люблю, я люблю нашу Королеву и верен присяге, но если вы продолжите в той же дурной манере высказываться о Принце, то…
— И что же будет, виконт де Арманьяк? – граф поднялся на ноги. Таверна и без того тихая, словно вымерла. Хозяин ретировался на кухню.
— Мы будем драться! Я не позволю клеветать на Принца, он был нашим врагом, но врагом великим, достойным подражания, врагом с честью.
— Честь? Принц забыл о чести, когда захотел власти. Он не лучше Мазарини, так что, mon petit, подерёмся в другой раз. Сейчас я дико устал и валюсь с ног. Доедайте гуся, допивайте вино, и идем спать. Завтра нас ожидают скачка и палящее солнце.
— Возьмите свои слова обратно, граф. Признайте, что Принц велик и ваши инсинуации – ошибка. Тогда мы отправимся спать. В противном случае – мы отправимся на задний двор, и прольется кровь.
— Вот даже как, Бертран? Вы готовы убить человека, спасшего вам жизнь, из-за Принца, уж не фрондист ли вы? Как бы то ни было, драться я не намерен, ибо почитаю все происходящее мальчишеской выходкой, а посему прощаю вас и отправляюсь спать. Надеюсь, вы не ударите в спину, как часто проделывал Принц?
Граф круто развернулся на пятках и чеканным, уверенным шагом прошел наверх. Бертран провожал его гневным, растерянным вазглядом. Резко опорожнив кубок, виконт вышел во двор, его сердце пылало. Он думал о Принце, об их единственной втрече в Блуа пять лет тому назад и никак не мог успокоиться. Близилось утро.

---Вы успокоились, виконт? Вчера мы как-будто повздорили, – с улыбкой сказал граф.
Виконт был бледен и молчал с угрюмостью, которая так не шла его живому, красивому лицу.
---Вы все еще дуетесь? Ну, хватит. Будет. Да, я не люблю Принца, но, согласитесь, странно было бы требовать от меня любви к нему.
---Вы насмехались над ним, тогда как я люблю его всем сердцем.
---Любите? Вы? Да как вы можете любить его, вы даже не знакомы.
---Вот тут вы ошибаетесь. Знакомы, пять лет назад он приезжал в Блуа, и я имел честь общаться с ним.
---И чем же Принц заслужил столь сильную любовь в вашем сердце, виконт?
Виконт помялся немного, потом залился первоклассным румянцем и рассказал прекрасную и удивительную историю.

История виконта де Арманьяка.

Пять лет назад, находясь в Блуа, я сильно поссорился с Матильдой. Ссора вышла совершенно глупой, суть её сводилась к тому, что Блуа – это не Париж. И платья, что шьют в Блуа, это не те же платья, что шьют в Париже. Получился пошлый доневозможности, провинциальный скандал, с метанием ваз и прочей утвари в вашего покорного слугу. Я, в страшном омрачении выбежал тогда из замка, вскочил на своего Буцефала и задал такого галопа, какого не задавал ни до, ни после. Ах, да, граф, вы ведь не знаете главного… В то время, в нашей округе, орудовала шайка разбойников. Её возглавлял Трезор Бизе. Да-да, тот самый неуловимый Трезор Бизе, гроза ночного Парижа, король прокаженных. Парижские власти устроили на него облаву и ему пришлось бежать. Он осел в наших лесах и грабил всех, кто попадался на пути. Мы пытались несколько раз выловить его, но – тщетно, хитер, как лис и имеет осведомителей по всей округе. Чернь сочувствует ему и покрывает всю шайку. Так вот, в омраченном ссорой рассудке, я пустил коня как раз по дороге Бизе. Будь я в здравом уме, такого не произошло бы никогда. Тут же – мне было глубоко плевать на всех разбойников Франции разом. Когда я углубился в лес, ветки деревьев стали нависать прямо над моей головой, иногда мне нужно было пригибаться к самой гриве Буцефала, что бы избежать столкновения. Приближаясь к особо низкому дереву, я изо всех сил прижался к шее коня, как вдруг увидел руку, что просовывалась сквозь ветки того дерева, руку с увесистой дубинкой. Не успев среагировать, я потерял сознание. Я, должно быть, вылетел из седла, как камень из пращи. Сейчас, когда вспоминаю, мне даже смешно немного, но тогда думал, что это конец. То есть успел подумать в те короткие секунды, что отделяли мою голову от дубинки разбойника. Очнувшись ближе к ночи со связанными за спиной руками, ваш покорный слуга испытал страшную тошноту и дикую боль. Сквозь туман, плотно поселившийся в моих глазах, я увидел спины разбойников, что негромко переговаривались, сидя у костра. Пытаясь сесть, я застонал от резкой боли в ребрах. Ко мне подошел разбойник, помог подняться. Ему было чуть больше тридцати, коренаст, смугл и дерзок лицом. Я сразу понял – передо мной Бизе.
— Ну, что, достопочтенный виконт? Теперь дичь вы? — с кривой усмешкой проговорил Бизе.
--Дичь? Ты много позволяешь своему грязному языку, вор, — я не собирался любезничать с ним.
Бизе поморщился и ударил меня по лицу. Я снова упал и очнулся уже утром. Местность вокруг была иной, по-видимому, ночью меня перевезли, теперь я не знал, где нахожусь. Одно несомненно – это Франция.
— Ну, что, виконт? Будете дерзить, и получать тумаки или поговорим, как разумные люди?
--Поговорим, разбойник, – мне хотелось знать, что задумало это чудовище.
— Вы, любезный виконт, мне совершенно без надобности. И я мог бы убить вас, ибо вы мстительны и горды. Но я не убийца. Я, как вы метко выразились на днях, вор. А потому, виконт, мне нужен выкуп. Это банально, я понимаю, но зло вообще банально. Две тысячи луидоров. Сейчас вы напишете письмо своей благоверной, в котором слезно попросите Матильду, (вы думали я ничего не знаю о вас?), собрать нужную сумму, притом собрать, не привлекая излишнего внимания. К тому же вам внимание общества никчему. «Доблестный виконт попался в руки разбойников» — первокласная тема для салонных сплетников, не так ли? Ровно через три дня, на закате, Матильда должна быть здесь с выкупом, иначе вы умрете, виконт, умрете позороно. Я выпущу вам кишки, и пока вы будете извиваться на земле, пытаясь удержать их в себе, мои ребята будут мочиться на вас. Потом мы скормим ваши бренные останки диким зверям. Я не шучу, виконт, а потому будте предельно серьезны в своем письме. Все в ваших руках. В конце концов, деньги – дело наживное.
— Тельмо, выдайте месье де Арманьяку перо и бумагу. Не забудьте чернила. Он хочет сделать нас богаче,- проговорил этот мерцавец.
---На скольк обогаче, Трезор, — откликнулся Тельмо.
— Не твоего ума дело, шельмец, — со смехом осадил его Бизе.
Мне же сделалось совсем не весело. Я, мой граф, знал конечно, что все разбойники негодяи и подонки. Но такой гадости, такой бесчестности от них неожидал.
Спустя некоторое врямя мне принесли бумагу и перо. Знаете, граф, то письмо стало для меня неподъемной тяжестью, самое трудное письмо в жизни. Я писал его всю ночь, и едва окончил к утру. Каждое слово, каждая строка навеки отпечатались в памяти. Я зачитаю его вам дословно, граф. Только же слушайте меня сердцем. До вас, только Матильда, и я знали его содержание.
Так слушайте же, граф.

Письмо виконта Бертрана де Арманьяка своей возлюбленной — баронессе Матильде де Гийом.

Здравствуй, моя милая, прекрасная Матильда. Мы расстались в ссоре и ты, должно быть, задаешься вопросом, где твой Бертран. Со мной случилась беда, но не спеши пугаться, я жив и цел. Расставшись с тобой (каким глупцом я был) и, выбежав вон из замка, я тут же вскочил на Буцефала и бросился галопом прочь. По моей глупости, Буцефал принес меня прямо к разбойникам. Подлым ударом они пленили меня. Во главе этой презренной шайки стоит Трезор Бизе, редкий мерзавец, притом с коварством Макиавели. Он грозит мне позором и смертью, если ты, моя Матильда, не доставишь лично две тысячи луидоров на исходе третьего дня с момента получения письма. Мне совестно и стыдно до жара в крови просить тебя, но иного выхода нет. Собери деньги, ни слова не говоря моему papa и твоей maman, они станут вызволять меня и наделают бед. Ах, до чего же дурно звучит! Матильда, я клянусь тебе, никогда твой Бертран так не отчаивался, как в эту ночь. Мне внезапно сделалось страшно, а вдруг этот подонок Бизе овладеет тобой? Пленит тебя, мой ангел. И виной тому стану я, моя трусость, мое преступное желание жить? Незнаю Матильда, зачем я черчу эти символы. Они не в силах, да и никогда не были в силах, отобразить чувств человека. Меня разрывает. Я хочу, что бы ты явилась, принесла этот проклятый выкуп, и мы снова были вместе. Я не хочу видеть тебя здесь, это слишком опасно, Бизе непредсказуем, я могу погубить тебя, моя жизнь, мой лепесток, душа моя. Имеет ли право дворянин рисковать жизнью возлюбленной? Имеет ли право мужчина рисковать жизнью своей женщины? Нет, черт возьми, тысячу раз нет. Я спрячу это письмо, зарою в землю, и если Провидению угодно, ты когда-нибудь прочтешь его. Может ли быть преступно желание жить? Может, если это желание губит тебя, Матильда. Я допишу письмо до конца, но не письмо жалкого заложника, плененного чернью. Не письмо-просьбу, не письмо-жалобу, но письмо-прощание, прощание с тобой, баронесса Матильда де Гийом, свет моей жизни. Как же услужлива память в такие моменты бытия. Я помню все: нашу встречу у озера Блези, помнишь ли ты? Три года тому, на тебе было платья цвета Бога, и луг вокруг озера благоухал. Весна и ты, с тех пор, стали для меня чем-то единым. Пробуждением к жизни, светом, теплом, верой в добро и любовь. Я несколько путанно говорю, я понимаю, Матильда, но моя рука дрожит, озноб околдовал тело. Мне кажется, что ты где-то рядом. Я будто слышу твой запах. О, Матильда, моя смерть на рассвете ничтожное событие, ничтожное в сравненьи с нашим расстованием. Стоило жить, что бы любить тебя. Помню, однажды, я оглаживал своего Буцефала в конюшне, и неожиданно вошла ты. У меня захватило дух, а ноги стали слабыми и подкосились, в глазах же плясали «зайчики». Я был ошеломлен, словно в конюшню впорхнуло солнце. Когда-то ты выйдешь замуж. У вас будут дети. Непременно будут. И не смей возлагать на хрупкие плечи обет безбрачия, непременно выйди замуж. И никогда, слышишь, никогда не обвиняй себя. Пойми, я не смог бы остаться собой, погубив тебя. На рассвете я стану мужчиной, стану героем, которым ты, ma natale, будешь гордиться. Идет моя стража, близится утро. Прощай, Матильда, прощай! Люби себя, помни обо мне. Живи, Матильда, живи!
--Вы слышите, граф?
— Я рыдаю, виконт. Прошу вас, продолжайте. Что же было утром?
Утором? Утором за мной пришли. Бизе и отвратительный Тельмо. Накинули на шею пеньковую веревку и повели дальше, в лес. Знаете, граф, я шел в свой последний путь ни капли не страшась. То есть, мне было совершенно плевать, я, будто наблюдал за всем происходящим со стороны и говорил себе: «Так, у тебя слишком жалкое лицо, сделай его гордым и веселым». Я тут же повиновался этому голосу и лицо преображалось. Дойдя до небольшой поляны, подонки остановились, и стали пытаться поставить меня на колени. Голос сказал: «Не вставай. Даже если начнут резать или насиловать, не вставай на колени, умри дворянином». Если голос может дать отрезвляющюю пощечину, то он дал её мне. Помню, Бизе вытащил нож, а Тельмо зашел мне за спину. Следующий звук, который донесся до моего слуха, был звук взводимых мушкетов. Потом залп, дым и крики. Я бросился на землю. Когда все кончилось, ко мне подошел человек. Он узнал, что исчез дворянин. Узнал проезжая мимо, по важному делу, но решил задержаться и найти юношу, а заодно, если получится, покончить с Бизе.
— И этого человека звали Людовик де Бурбон-Конде, — с горькой усмешкой проговорил граф.
— Да, мой граф. Передо мной стоял Великий Принц Конде.
— Вы много пережили, виконт. Чем же закончилась ваша встреча?
— Принц похвалил мою храбрость и отбыл. Он сильно спешил.
— Зачит, он всего лишь спас вам жизнь? — медленно проговорил граф.
— Опять я вижу пренебрежение моей особой. И опять от вас, граф.
— Я тоже спас вам жизнь, но не удостоился того же места в вашем сердце, что и принц.
--Граф, вы так ничего и не поняли. Принц спас не мою жизнь.
--А что же он спас, в таком случае?
--Любовь. Он спас Матильду для меня и меня для Матильды. Согласитесь, граф, любовь много выше жизни.
— Она оправдывает её...- едва слышно промолвил граф.
---Что вы сказали, граф? Я не расслышал.
---Пустое, виконт. Вы тысячу раз правы. Давайте перейдем в галоп, я чую близость гостиницы.
---В таком случае, не отсавайте, мой пожилой друг, — со смехом проговорил Бертран, пуская коня вперед.
Ближе к ночи, на взмыленных конях, граф и виконт добрались до постоялого двора. Он находился близ мрачного леса, деревенька, сопутствующая ему, была мала и худа до неприглядности. Расследлав коней, виконт отправился на поиски конюха, который, почему-то, не спешил услужить господам. Зайдя в конюшню, и обойдя её, Бертран нашел, что искал. Молодой конюх сидел в самом дальнем углу, с бледным, мучного цвета лицом и что-то бормотал себе под нос.
— Послушай, любезный, пойдика расседлай наших коней и насыпь им лучшего зерна, — потряхивая паренька за плечо, проговорил виконт.
Конюх, словно очнувшись от грез, открыл глаза и с великим изумлением поглядел на Бертрана.
— А? — промычал паренек, тупо глядя в лицо виконта.
Бертран вздернул его на ноги и подтолкнул к выходу. В это же время, в конюшню зашел граф.
— Вот и наш нерадивый конюх, наконец-то, — с усмешкой промолвил граф.
Сдав скакунов на попечение, друзья проследовали в таверну. Сидя за столом и запивая жаренных перепелов вполне приличным шабли, они озирались по сторонам, неспеша заводить разговор.
— Знаете, виконт, постоялый двор довольно странен, — вымолвил граф.
— Чем же? По-моему, вполне обычное захолустье, — недовольно ответил виконт. Граф отвлекал от перепелов.
— Чем? Да вот хотя бы отсутствием серебра. Пока вы приводили себя в порядок, я пытался выпросить у хозяина два серебренных кубка. Непристало аристократам пить из меди или железа.
Так вот, виконт, вы видимо так проголодались, что незаметили, из чего наши кубки.
— Бог ты мой, граф, ведь это золото! – воскликнул виконт, поскребя предварительно ногтем по кубку.
— Золото, мой друг, самое настоящее золото. Почерневшее, закопченое, но золото.
— Как же так, граф? Откуда в этой дыре золото? Даже Двор пьет из серебра.
— Вот-вот, а вы говорите обычное захолустье. Здесь что-то не так, Франсуа. Давайте быть настороже и не расходиться, всякое может произойти.
Отужинав, мушкетеры поднялись наверх, их комнаты располагались напротив. Коридор меж ними был узок. Потолочные балки спускались к самым головам. Светильники, прикрепеленные к стенам, светили неровно, с дрожью, хотя сквозняка нигде не было. Пол под ногами неприятно
поскрипывал. В воздухе витала тоска, пахло затхлостью и вековой пылью. Притом, было чисто.
— Доброй ночи, граф, увидимся утром, — с улыбкой проговорил виконт.
— Доброй. В чем, лично я, сомневаюсь, — полушепотом промолвил граф.
— Что, граф? Я не расслышал, — проговорил виконт.
— Пустое, Франсуа. Вот вам совет – держите клинок при себе, и что бы ни услышали ночью, что угодно, кроме моего голоса, не выходите из комнаты. Запомните, виконт, ни при каких обстоятельствах не выходите из комнаты.
— Право, граф, это просто смешно,- проговорил, было, виконт. Но, вглядевшись в глаза графа, он испугался по-настоящему. Бертран увидел в них то, чего не находил под стенами Ла-Рошели, Берри, Перигё, он увидел в них страх. Глубоко затаившийся, покрытый серостью, сталью, и оттого еще более явный, страх.
— Хорошо, граф, я непременно последую вашему совету, — прощание затягивалось. Ни виконт, ни граф точно не решеались сдвинуться с места, гнетущая тишина околдовывала.
— Ладно, Бертран, пойдемте спать, — неожиданно, всегда сдержанный граф, порывисто обнял виконта, поцеловал его в щеку и прошептал: «Да пребудет с тобой Христос, мой брат». После чего, так же резко вошел в комнату и затворил дверь. Тяжело, с гулким щелчком, упал засов.
Ошеломленный и смущенный виконт, постояв еще минуту, прошел в свою комнату и тут же повалился на кровать. Не найдя в себе сил для умывания, он так и уснул, не сняв сапог и дорожного плаща. Только шпага была отброшена в угол комнаты. Виконт совершенно забыл о словах графа. Наступила ночь.
Виконт проснулся от легкого стука в дверь, была середина ночи.
— Какого черта? Кто там стучит? Это вы, граф? – рассерженный пробуждением, прокричал виконт.
— Нет, мой Бертран, это я, твоя Матильда. Открой же мне дверь, я скакала целые сутки, — голос Матильды нежным колокольным звуком проникал в самое сердце Бертрана.
— Матильда? Должно быть я сплю… Но как? Боже, как ты очутилась здесь? – виконт находился в страшном замешательстве. В голове воскресали слова графа.
— О, муж мой, я истомилась по тебе. И вот уже месяц рассылаю гонцов во все края нашей Родины. Три дня назад мне доложили, что видели тебя с каким-то всадником по дороге на Живодан. Я тут же отправилась в путь. И вот я здесь. Впусти же меня, мой милый, я с ума схожу по твоим объятиям.
— Сию секунду, любовь моя, — виконт метался по комнате не зная, что делать. Затем он наткнулся на шпагу, взял её в руки и вспомнил, в мельчайших подробностях вспомнил слова графа. «Ни при каких обстоятельствах не выходи из комнаты. Только если услышишь мой голос».
— Почему ты не отворяешь дверь, о, мой Бертран? Я истомилась по твоим нежным рукам, — умоляюще простонала Матильда. Кровь Бертрана от этих слов закипела. Не зная, что предпринять, он пал на колени, и оперевшись на шпагу, стал молиться.
— Что ты там боромочишь, милый? Нашел время для молитвы. Отвори же мне! Я изголодалась, сколько можно заставлять бедную девушку ждать? Я уже твоя жена, уже, слышишь? Открой же дверь и возьми меня, муж мой. Я вся горю, горю по тебе, мой Бертран.
«и не ввиди нас в искушение, но избавь нас от лукавого...», доносилось из комнаты.
— Бертран, я помню, сколь горячи и яростны твои чресла. Ты никогда не любил меня, как женщину, но время пришло, Бертран, если ты не откроешь, я уйду навсегда. Между прочим, герцог де Фронсак, наш сосед, делал мне предложение, и я отказала ему. Слышишь, отказала ради тебя. А уж герцог, пылкий, страстный мужчина, не стал бы молиться, он бы впустил меня и показал мне свою мужественность. О, как любил бы меня герцог, как яростно вторгался бы он в меня, как сладко, как тревожно…
— Иди вон! Ты – не Матильда! Развратная, грязная тварь! Убирайся, убирайся вооон! – взвыл несчастный Бертран. Он схватил шпагу и бросился к двери. И лишь в последний момент разум и воля взяли верх над яростью дворянина.
— Конечно же, я не Матильда, — голос стал глубоким, мужественным, бархатистым, — я тот, кто приходит к твоей невесте по ночам, тот, кто терзает её нежное тело, тот, кто делает ей приятно, очень приятно по ночам, насилуя страстно во снах. Глупый виконт, ты никогда не сможешь любить Матильду так, как люблю её я. Твоё возвращение ничего не изменит. Ах, до чего же сладка твоя невеста, мой мальчик, до чего же сладка. Неужели ты действительно думал, что она дождется тебя? Шесть лет, мой виконт, шесть лет.
— Я не верю ни одному твоему слову, поганая тварь, ни одному, — тяжелым, мертвым голосом промолвил виконт.
Он возвратился от двери к кровати и, преклонив колени, погрузился в молитву. Его бледное, осунувшееся лицо сделалось спокойным и ровным. Слова, доносившиеся из-за двери, не достигали более ни ушей, ни сердца Бертрана. Виконт молился.

В то же самое время, но будто в другой Вселенной, пробудился от сна лучший фехтовльщик Франции, верный слуга короля, граф Франсуа Артюр де Чичиниро.
— Доброй ночи, граф, — голос раздался из-за двери и, словно наполнил собой всю комнату.
— С кем имею честь разговаривать? – с достоинством вымолвил граф, поднимаясь с постели. Его великолепный клинок, с серебреной гардой, тихо покачивался у бедра.
— Сложный вопрос, граф. В разные времена меня называли по-разному. Одно, несомненно, 22 года назад, когда убили твоего отца, ты, Франсуа, дал клятву…
— Сражаться со злом везде, всегда и повсюду, пока рука держит клинок и бьется сердце. Я помню свою клятву и верен ей, но кто ты такой, что знаешь её?
— Я то, с чем ты обещал биться, везде, всегда и повсюду. Я – зло. И я пришел к тебе, Франсуа, пришел за тобой. У тебя нет выбора, мой враг. Ты должен выйти, должен принять бой.
— Бой на твоем поле? Не смеши меня, я воин, а не дурак. Убирайся вон, сатана, не тревожь мой покой, — граф был бледен сверхобычного, его глаза приобрели цвет дамасской стали, и точно мерцали в темноте.
— Подумай, граф, у тебя есть возможность, небывалая доселе, покончить со всем разом. Выйди за дверь и сразись со мной. Если победишь, то убьешь меня, даже я не смогу уцелеть после удара твоей шпаги. Если проиграешь, то умрешь, но умрешь с честью, умрешь войном. Подумай, граф, мир без зла, без боли, без смерти. Мир справедливости, покоя и счастья. Как знать, быть может, воскреснут мертвые, твой отец, твоя дочь… Стоит рискнуть, граф. Ты и я. Один поединок. Один победитель. Миллионы судеб на кону. Клинок на клинок, жизнь на жизнь. Выходи граф, ты был рожден для этого поединка, в нем твое призвание. Выходи, граф, я жду.
Граф молчал, склонив голову. Потом медленно подошел к своей дорожной суме и вытащил оттуда старую, пожелетевшую книгу. Открыл наугад и прочел: « Итак покоритесь Богу; противостаньте диаволу, и убежит от вас.»
— Выходи, граф. Я слышал, что ты можешь все, в укрепляющем тебя Иисусе Христе. Если это так – выходи и сражайся, будь мужчиной, в конце концов.
Но графа уже не было в комнате. Только его тело оставалось там, душа же, ведомая Духом, была далеко, возможно, в чертогах самого Бога.
Наступило утро. Граф и виконт встретились в коридоре, едва взошло солнце.
— Виконт, довелось ли вам спать? – спросил граф с хмурой усмешкой.
---Довелось, но не долго. Меня разбудила Матильда, — виконт все еще был слегка пришибленным.
— Вот как? И что же?
— Я не вышел к ней, но стал молиться.
— Браво, виконт. Меня тоже разбудили. Представьте себе, сатана.
— Неужели? И что же ему было нужно?
— Поединок со мной. Один на один, так сказать, — блеснув глазами, вымолвил граф.
— И что же вы? Дали ему сатисфакцию?
— Ни в коем случае. Я стал читать Библию и молиться.
— Вы умнейший человек, граф.
— Не надо быть семи пядей во лбу, что бы понять, что духовным существам нужно противостоять духовными действиями.
— Не скажите, граф. Я чуть было не попался. Уже бросился со шпагой к двери.
— Но не попались же. Идемте, позавтракаем и выясним у хозяина, что за чертовщина здесь творится.
Спустившись вниз, мушкетеры поймали на себе десяток любопытных взглядов. Граф чеканным шагом направился к хозяину, виконт прикрывал ему спину.
— Мсье, этой ночью творилась чертовщина. Отрицать этот факт бесполезно. Либо вы расскажете все честь по чести, либо я заставлю вас рассказать. Как видите, я предоставляю вам выбор, -скороговоркой выдал граф в лицо испуганному хозяину.
---Конечно, господин. Пойдемте в мою комнату, я расскажу вам все, — покорился хозяин.
Зайдя в небольшую, но уютную комнату, граф и виконт уселись за стол, хозяин сел напротив.
— Может быть, господа желают вина?- явно заискивая, проговорил хозяин.
— Никакого вина. Пока не разберемся в этой истории, — промолвил за двоих граф. Виконт утвердительно кивнул.
— Началось все это двадцать два года назад. Вы, должно быть, заметили, что люд у нас какой-то неживой? Заторможенные все. Раньше было не так. Раньше здесь город стоял, на ярмарку сьезжались со всех окрестных деревень, песни, пляски, весело было, чего уж там. А 22 года тому, значит, началась чертовщина. Как не родится ребенок, так умирает, редко какой выживет. Кошмары стали по ночам сниться, причем не кому-то одному, а всем. Коровы молоко перестали давать, то кровь из вымени бежит, то слизь, какая. Потом скука страшная напала. Пугливыми сделались все. А потом и вовсе с ума начали сходить. То сын мать собственную снасильничает, то отец дочь за холодный суп в капусту топором изрубит, то еще чего произойдет. Кто смог – уехал куда подальше, таких большинство было. А кто остался, те мучаются, доживают. И жить не хочется, и умирать страшно. Вот у меня, к примеру, дочь в озере утонула. Так мне уж двадцать лет снится, как она тонет, водичкой давится и зовет меня, мол, пойдем со мной, папа. Каждое утро голос её в голове звенит.
Хозяин заплакал. Подошел к шкафу, достал бутылку вина и припал к ней, как к спасению.
Потом вернулся за стол и продолжил.
— Вот так и живем, господа мушкетеры, — с тоской проговорил хозяин.
— Но, позвольте, кто же в этом виноват? В чем причина?
— Причина в колдуньи. 22 года назад обьявилась колдунья, она живет в лесу. За Бродяжьим ручьем. Она, эта проклятая ведьма, наслала на деревню проклятье. Да, все дело в ней. Да, в ней...- хозяин вдруг запрокинул голову назад и уснул. Только слюна медленно вытекала из уголка рта.
— Эй, любезный, почему вы не убьете колдунью? – приступил к хозяину Бертран.
— Не стоит, виконт, — остановил Бертрана граф, — пойдемте.
Мушкетеры вышли во двор. Молча, обошли деревеньку. Люди с блеклыми лицами, потухшими глазами. Покосившиеся свинарники и амбары. Грязь и затхлость.
Возвратившись на постоялый двор, сели за стол.
— О чем вы так напряженно думаете, граф? – спросил слегка встревоженный виконт.
— О чем? О том, что мы должны убить ведьму и освободить деревню.
— Я так и знал, граф. Но скажу вам честно, мы никому ничего не должны. Слышите, граф, не должны. В Блуа меня ждет невеста, моя Матильда, ждет свадьба и имение, и я не собираюсь разезжать по лесам в поисках всяких там колдуний, — виконт покраснел и скрестил руки на груди.
— Господь с вами, виконт. Езжайте к своей невесте, я ни в коем случае ни неволю вас.
Граф поднялся, окинул виконт взглядом, в котором презрение смешалось с жалостью, и пошел готовиться в путь.

Граф стоял на заднем дворе, рядом с конюшней, и седлал Фаэтона. Подошел Бертран.
— Послушайте, граф. Я расспросил хозяина. Он очнулся не так давно. Так вот, граф, я не отпущу вас, в этот чертов лес.
— Это еще что за новости? – холодно проговорил граф.
— Никто из смельчаков, что отправлялись за головой ведьмы, никто не вернулся назад. Взвод мушкетеров сгинул в этих чащах. А вы хотите сделать дело в гордом одиночестве. Не пущу, граф.
— Едемте со мной, виконт. Если эта тварь погубила целый взвод мушкетеров, тем более причин разыскать её.
— Граф, а если не вернемся мы? – глаза Бертрана встретились с взглядом графа. Виконт узрел в них победу и не колебался более.

В 3 часа по полодню, виконт Бертран Рабле де Арманьяк и граф Франсуа Артюр де Чичиниро покинули деревушку, что распологается близ дороги на Живодан и вьехали в лес. Их путь лежал на запад, к Бродяжьему ручью, шел 1653 год.

Глава первая. Колдунья.

Читать дальше →

Смерть и промысел. Посвящение в подмастерья…
Жизнь – вещь хорошая. Но цену ей ты понимаешь, только встретившись лицом к лицу со Смертью…
(народная мудрость)
… 1513 год. Англия. Озерный край. Северные окраины…
Часть первая. Первопричина.
… сначала было темно. Я ничего не видела. Долгое-долгое время я не ощущала ровным счетом ничего. Потом появилась боль… потом появился страх… и все снова стихло. Кругом резвился, как выяснилось позже, ветер. Младенец-Маг играл со звездами. Это была предвечная атмосфера. И все перестало пребывать в этом безвремении, как только я открыла глаза…
Я увидела сухую, пустынную поверхность. Здесь не было ничего, кроме какой-то основной пустой породы. Потом все нелюди привнесли в этот мир кусочек своей гармонии. Эльфы принесли чары и травы. Зазеленели леса. Словно Божий дар разлилась река… Дети Солнца принесли горы, гномы – изумруды, рубины, топазы… они огранили горные гряды, поместили туда кристаллы, магические камни, драгоценные жилы… сюда же поместили людей, троллей, горных великанов, а сними и прочих нелюдей с нечистью. Я была свидетельницей всего временного. Я с самого начала этого мира провожала души всех живых в иное измерение – туда, где начинается их следующий этап развития. Сначала боли не было в их сердцах и умах, но я изначально знала, что она появиться… рано или поздно они преступили Вселенский Закон.
Что-то изменилось в их умах. Многие нелюди и даже нечисть покинули пределы этого мира. Это было очень и очень давно… начались войны, сократилось время их жизни. У меня работы становилось все больше, но все меньше душ могли уйти в Будущее. Все больше их оставались витать здесь – в этом постепенно разрушающемся мире. Происходили катастрофы, цивилизации исчезали и появлялись, а людей, оставшихся здесь нелюдей и прочих, с кем я бы могла поговорить, становилось все меньше. В конце концов, Смерти стали боятся, и меня начали избегать…


Читать дальше →

Считалки со Смертью.
Жизнь – это один из величайших сюрпризов. В таком случае, с чего бы это Смети оказаться меньшим?
(высказывание одного римляна)
… 1513 год. Англия. Озерный край. Северные окраины…
Часть первая. Пролог.
Серое утро, окутанное белесым туманом, сонно трепетало ресницами облаков над старым, давно заброшенным домом. От заднего входа в этот дом через небольшую сосновую рощу по тропинке начиналось местное кладбище, с которого открывался чудесный вид на церквушку с небольшой колоколенкой.
Недалеко от этой старинной полуразрушенной усадьбы с обвалившейся крышей протекает река. Горная речка Дайлс с обрывистыми каменистыми берегами и крутыми перекатами со временем упиралась в огромный старый и порой зловещий лес, состоящий из вековых дубов и сосен. Вдоль речушки шла полу заросшая, еле заметная тропка, уводящая путника в давнюю, неизменную лесную сказку, наполненную шепотом листвы, запахом хвои, вечными возгласами сов, глухарей и шелестом речной воды, которая с шумом перебирается через негладкое горное дно, точит огромные камни, прокладывая себе дорогу… вскоре наша тропа вильнет вправо, уводя, как могло бы вначале показаться, в глубь леса. Через несколько мгновений от нее будет уходить ее младшая сестра – еще менее заметная тропка. Она отходит от главной тропы влево – к реке – куда, вскоре, свернет и основная тропа. Эта развилка известна далеко немногим существам. Из живых ее, должно быть, знают только птицы и мелкое зверье, которое водится в этом хмуром, но удивительном лесу в изобилии.
Маленькая тропинка приводит к устойчивому, плотному каменистому выступу, нависающему над бурным речным перевалом. На выступе, словно подберезовик на поляне, высится островерхая круглая сложенная из камня башенка с одиноким окошком. Башенка сама по себе невысокая, метров шесть-семь в высоту и где-то четыре-пять в диаметре. Рядом с «Главным Входом» – миниатюрной копией дворцовых ворот, неподъемных, аркообразных, дубовых, с большой узорной замочной скважиной, металлической ручкой и шипастыми узорами, дверью – растут черные и голубые лесные колокольчики, нежные незабудки и большая желтая, как песок, тыква. Задний вход – деревянная, прямоугольная с трещиной дверца с той стороны башни, которая была ближе всего к реке – выводит к деревянному мостку, который нависает метрах в пяти над бурлящей водой Дэйлс. Это – самый опасный перевал этой реки, и один из самых опаснейших в мире… на этом мостку не сидело ни одно живое существо… а как насчет не живых? Кого можно отнести к миру неживому?… я отношу к ним нечисть. Нет-нет, прошу вас – не пугайтесь. На самом деле, нечисть куда порядочнее нас с вами… по крайней мере та, с кем я вас планирую сейчас познакомить…

Читать дальше →

У повню нарешті я народжусь.
Це графиня Ніч дарує мені ласку.
Лізтиму через кущі — вколюсь
й мерщій помчу у казку.

В ту ніч думка — пил,
а слова — то вітер, що його розносить.
Хоч нема у нього крил,
він летить — дерева зносить.

Я відчуваю кров, таку, як в мене,
десь поблизу, серед вітрів…
Я шукаю, а в мене стріляють.
Лиш би її той постріл не зустрів.

І я знайшов її серед каміння.
Я волохатий, зголоднілий геть вояка.
Я бачив її Господу моління.
Я закохався, вовкулака.

Хм! Яка ж вона смішна! —
модель серед каміння та гнилого листя.
З її очей сочилась кров, вона
тужила з зламаною кистю.

Ми сховались між дерев
од срібних куль мисливця.
І тепер ти маєш поруч
теплого щасливця.

Шквал ущух, лиш серед лісу ми.
Я бачу її босі ноги і шовковість її лона.
Вже не пазурями обнімаєш мене ти.
Разом з Сонцем в небі Місяць — як ікона.

В ту ніч думка — пил,
а слова — це вітер, що його розносить.
Волохатий, стомлений ущент вояка.
Я — лишень закоханий у тебе вовкулака.
Я закоханий лишень у тебе вовкулака.

_____________
24.03.2004