Предыдущие части:
…
Безумие на восьми лапах — VIII
Безумие на восьми лапах — IX
Безумие на восьми лапах — X
Безумие на восьми лапах — XI
Безумие на восьми лапах — XII
Безумие на восьми лапах — XIII
Безумие на восьми лапах — XIV

Сейчас мне бы очень хотелось вернуться в теперешнее, туда, где мое дряхлое и старое тело истощено до предела. Все написанное перед этим можно воспринимать по-разному, и этих способов восприятия довольно много. Но все, что здесь подано, я ощущал, видел и слышал без каких-либо искажений. Все до последних деталей.

Не хочу повторяться о том, что я чувствую в конце своей жизненной тропы. Она была извилистой, со скалистыми уступами, резкими и глубокими обрывами, в один из которых я упал, будто провалился всем своим существом. Падение было непредотвратимым, потому что пропасть подо мной очень сильно к себе притягивала.

Маниакальные мысли сопровождали меня на протяжении всей жизни. То появляясь, то исчезая, они всегда умудрялись держать меня на чеку. Именно поэтому я часто замыкался в себе, как в раковине, и наблюдал за внешним миром из маленького отверстия одним, испуганным глазом. Если что – я всегда мог спрятаться на дне канализационных труб.

Начав вспоминать все то, что происходило, я почти снова переживал это, а чувства…чувства человека преклонного возраста притупились, уступив место воспоминаниям, хотя полностью исчезнуть не смогли.

Мое сознание целиком окунулось в то время, когда до пропасти оставалось лишь несколько небольших шагов. Сопоставляя все знания, что я насобирал за долгое время, сейчас я пытался понять. Понять все то, что происходило со мной (или во мне) четыре десятка лет назад.

Хотя до понимания мне, пожалуй, не добраться никогда.

Час назад я сидел у камина и размышлял о себе. Рядом лежала рукопись – моя исповедь (которую в данный момент я продолжаю). Я уже было засомневался, стоит ли писать далее… Но все-таки пока есть силы – я буду это делать.

Эта исповедь закончится только вместе с моей жизнью.

ШАГ

«Привет. Прощай. Да нет, погоди же… Что?! Покидаешь меня? Я слаб. Я знаю. Я сдался. Я ничтожество».
13 августа 1969

Обратная сторона стен в комнате пылала жаром, но я этого не замечал. Как и не замечал всех жалких попыток помочь мне. А вот от кого эта помощь шла? Или мне лишь казалось…

Я стоял посреди комнаты, ровно в ее центре, полностью голый, с закрытыми глазами и разведенными в стороны руками. Напротив меня была именно та стена, на которой во сне я видел надпись. Но она скрывалась под обоями, была нацарапана чем-то острым, стальным и твердым. Хоть это был и сон, я до сих пор чувствовал его реальность. Стоял и ждал ветра, который должен был ворваться в комнату и крушить все вокруг.

А ветер ли это был? Быть может, это все чьи-то промыслы? Чужая воля?
Нет, только моя собственная. Если это имеет место, то только в моем мире, со мной и из-за меня.

И все создано мною самим.

Мой взгляд упал на ножницы, лежащие на столе неподалеку. Схватив их, я с ожесточенностью начал сдирать обои со стены, тонкими и небольшими кусками. Спустя минуту вокруг меня уже валялись ошметки рваной бумаги, мрачной и серой, так и желающей быть сожженной. Опомнившись от приступа ослепленного гнева, я остановился и уронил ножницы на пол. Их падение вызвало резкий и глухой стук, как будто они весили несколько тон.

Стена была чистой. Ни единой царапинки, лишь в нескольких местах болтались куски обоев, жалкие и несчастные.

Стена была чистой. Но перед глазами так и стояло это слово, не намереваясь исчезать, как будто его кто-то нарисовал внутри моих зрачков или на сетчатке глаза. Этот мираж продолжался несколько секунд. А уже в следующее мгновение в моих руках снова оказались ножницы, которые со скрежетом и скрипом о бетон начали выводить букву за буквой.

Букву за буквой. Одно лезвие ножниц сломалось и отлетело в сторону, едва не встряв мне в глаз, что меня сейчас никак не могло побеспокоить, или, хотя бы, привлечь внимание. Все мое внимание было отведено на ножницы, стену и буквы.

Закончив надпись, я замер, опустившись всем телом на пол, но не отводя острие лезвия от стены и от последней буквы. Расслабил руку, и орудие с тем же глухим и тяжелым звуком снова упало на пол, проделав всю работу.
Слово на восьми буквах безумия теперь украшало оголенную стену, перед которой на коленях стоял его автор, его дитя и родитель одновременно. Стоял на коленях, не имея сил ни подняться на ноги, ни на что-либо другое. Распахнутые от ужаса глаза теперь не видели перед собой мираж – надпись была реальной, свежей и четкой, прямо как во сне.

Восемь букв и слово. Восемь букв и болезнь, которой меня заразила Она – Ненависть.

Стена будто кричала моим голосом, беззвучно и напряженно, кричала своей (или моей) надписью мне в лицо – «НЕНАВИЖУ!» и смеялась!

«Я себя ненавижу до такой степени, что забыл, как меня зовут. С трудом вспомнил, но теперь снова хочу забыть. Все блестящие поверхности, и в особенности зеркала, разбиты и выброшены в окно. Я сияю блеском ничтожности – может меня тоже стоит туда же выбросить?»
14 августа, 1969