позабыла записывать где чему было начало,
куда подевались друзья,
которых и так было мало,
кого ненавидело всё мое существо,
а может оно и любило когда то…
и спросить бы у него,
написать горы бумажек о том,
что было для меня жизнью,
и чему радоваться могла,
а чему старалась,
и в чья глаза падала,
выбираясь из них в совсем другой порой счастливый мир.
и спросить бы у той, которая порой
просто видела цветные сны
засыпая в метро,
хватала музыку за волосы
и тощим нервным голосом пела что то себе под нос.
я бы спросила, и записала бы всё в точности,
что бы вернуть те вечности,
что за минуты прожиты.
я бы спросила,
да адресса все как на зло потеряны,
и жизнь стала рассеяней,
теряет меня как копейку с дырявой хозяйственной сумки.
а я бы спросила у нее,
непременно спросила,
и оставила бы жить у себя,
такую родную, нежную, злую.
ведь скучать по тебе…
по себе самой
это совсем не дело,
просто кажется все чаще,
что вот я была,
но тут меня не было,
или просто случайно не стало…

в холодных звуках старого органа
стучится сердце старого еврея,
всё тише выбивается чечетка
сосуд гонца из избранного рода.
распятый бедный иудей всё громче плачет,
его уже не скроет бедный русский мальчик,
и толстая еврейка Сара уже не спрячет медные монеты,
она лежит такая мертвая в таком холодном Гетто.
и слышит иудией как Вельзевул всё ближе скачет,
как смерть с ним рядом громко песни воет,
как милый тощий русский мальчик
рукою синею сжимает его ноги.
как кровь хрустит
под иудейской кожей,
как высыхают пальцы
и сидеют пейсы
так и не сможет бедный иудей поверить-
не существует ада только для еврейства.

ты так мил,
ненаписанный мой роман,
где так мало правдивых строк,
и там только душа бы дышала в такт,
запивая прохладой ром,
закрывая закатом тень.
и ведь кто то так и не смог,
покорить гор скалистых нрав,
прочитать всю войну и мир,
и забыть про страшный террор,
а потом написать роман.
а исус все же смог умереть,
и оставить десятки речей,
что так непонятны вслух,
но уютно им где то в душе.
и не сбывшийся миф о любви,
потерявшийся мальчик кай,
и от герды ушел февраль,
и получится снова роман.
ты нелеп,
ненаписанный мой роман,
где написано так много строк,
в гениальный чужих умах.
и ты мне обещай и пойми,
ненаписанный мой роман,
что мы вместе напишем рассказ,
про романы счастливых дам,
и про ром из несчастных рук,
и про то что придворный паж
потерял короля сюртук.

сильными пальцами
теплый ветер
остановит стаи глупцов,
сильными фразами
наивные дети
засмеют грешных отцов.
мысли очтаянием бьются сквозь голову,
не выпустит с холода их безразличие,
они как проклятье на чьи то головы,
кому то здравый смысл совсем безразличен.
карты все спутаны,
митинги сорваны,
люди напуганы,
давно уде подданы.
сдавна уже преданы,
вначале испорчены.
казались что первые,
но только казались,
тощие мысли под кожу закрались,
украли восторг,
подгнивает сочуствие,
где ваши сны,
где должно быть всё лучше.
им не прийти с разбитых вокзалов,
поезд один,
но перона всем мало.

молись, молись…
давай молись неверное созданье,
что в Бога верило
лишь в прошлой жизни,
у бабушки под боком и суровым взглядом,
что наизусть под палкой проверяла
молитвы Господу,
священные молитвы,
что от грехов спасали,
и за одно от страшных пошлых мыслей.
молись
ах ты не веришь?
все равно молись!
и дни, и ночи, и до страшного суда,
который ждет паршивеньких детишек,
что вместо отче наш зубря играли рок н ролл.
молитесь даже те, кто нем и глух
и кого жизнь забросила в дерьмо из лона
мнимых матерей,
молитесь, ведь молитва вам заменит даже воздух,
и если потеряли бога,
не волнуйтесь — выдадут другого.
и если вера так сильна,
но ты убийца или вор,
ты исповедуйся, дружок,
или купи священное письмо-
оно отпустит все грехи,
и станешь ты непогрешим,
воруй, стреляй и убивай,
бумажкУ только не теряй.

а мені так холодно,
холодно й холодно,
та й немає місця в рідному домі.
затишно, тихо та й спогади
літають як мухи до крилець голі.
крихти спраглих докорів
доповняють цю картину,
наче моїм попелом
намальовані всі навколо стіни.
розставлені неправильно стільчики,
не сідають ті хто давно вже лежить,
зовсім неправильні висновки
з непочатих журналів та книг.
а нам так доречно зламали всі нутрощі,
вивели в стан снодійного впливу,
все що не має заздрощів
я викину чи для тебе покину.
мені не потрібні лінощі,
їх і так вже повні шафи,
і знаєш це все твої гарні руки,
що не дають спокійно спати,
бо холодно, холодно, холодно
і прострирадл вже тисячі,
ми можем бути у голоді
але на зилишимось в вічності.

мне так за вас странно, страшно и стыдно,
моим пальцам так холодно, за то что вы не одеты,
и так больно душе что по вашей спине ходит ветер.
я могу долго плакать за вас и смеяться,
длинными мыслями думать за вас,
и выбирать фразы короче, что б было понятнее с первого слога.
мне так непривычно за вас,
до сих пор непривычно…
и мнительность ваша на мне отражаясь,
за вас ударяет меня по здравому смыслу.
мне очень тоскливо за вас,
что без вас я, и вы без меня,
что дура судьба наградила тебя мною и мною тебя,
но по этому поводу скорее обидно и жалко обоих глупцов.
за вас мне не страшно,
а просто до смерти трясутся коленки,
всего то коленки, и губы, и руки, и сердце,
и всё бесконечно тревожит сознанье,
как страшно вам где то на этой планете.

и вот сейчас они скажут,
как же они легко и мило скажут,
что всё на самом деле идет как надо,
и они не болеют как спидом вечно
ихним глупым идиотизмом,
отсутствием умных мыслей и действий,
не сложенных пазлов,
разбитых мисок.
а всё идет как надо,
и им вместе быть так же надо
как принцу и принцессе с ужасных сказок.
и зеленый дракон как полагается спит между ними
и кажется что он как знамя упавшего ихнего знамени
лежит между небом, счастьем и ними.
и не скажешь даже, что они убиты,
забыты счастьем,
и несправедливо сказать что их как магнитом
тянет друг к другу,
а потом вместе ко всему дерьму,
в которых тонут так медленно,
но всё же вместе и так красиво.
а вот сейчас она скажет,
что всё как надо
и они упадут как ленина статуя
с огромным грохотом
с небес любви на небеса похоти.
а он не скажет что всё как надо,
он и так знает что будет старым евреем,
у которого мать украинка и отец русский,
но на иврите смеятся намного лучше.
он знает что всё будет как быть должно,
и как за весной быстро бежит зима,
так вместе их души будут пить иврит, детей,
горький спирт...)

ще кажи мені останні фрази,

ще наговорюй в повітря образливі скарги,

пиши до всіх влад, управлінь і до жеків,

як смерті твоєї хоче остання дурепа.

що заїла тебе нудотним чорним докором,

що зривається на білому зайчику сірим попелом,

що здійснює бунт у тихій гавані,

що не знає кордонів лють її й хамські напади.

напиши президенту, в ООН, у білий дім петиції,

що здіймають бурі уночі її стогони,

що завжди їй не те, і не там, і не з тим, і не так треба думати,

і що маній стільки, нема де і плюнути.

напиши у газету про її задуми,

що ненавидить світ  й пише образливі віршики,

обзиває всіх гарних людей злими тварюками,

розповсюджує в світі політнекоректності.

розішли по почті всім свої сльози у відрах,

порахуй у голос літри крові, що випила,

й голосніш за все викрикни в космос,

якого хера дурень ти її любиш?

мы всё так же не любим театры,

но всё те же букеты актерам,

на всё том же разломанном стуле,

и всё те же розлитые слезы

по щекам нерумяных угрюмых подростков.

ты забыла-уже не подростки,

мы навечно немножечко старше,

наши косы еще не седые,

но не пахнут ни липой, ни мятой.

позабыты те куклы на дачах

и потеряны письма в подвале,

мы становимся шыре и ниже,

скоро будем не девочки-паи.

разрезает малина ладони,

и кусают мальчишки за пальцы,

мы опять чуточку старше,

и уже про такое не помним.

полетела учеба, работа,

скоро дети, семьи, заботы,

ты шла рядом долгие годы,

но наверное сейчас и не вспомнишь...