Усталость съела мои мысли
И уронила на постель.
Я засыпала, зубы стиснув,
А за окном мела метель.

Но тихий сон не шел мне в руку,
Подушка каменной была.
Глазами, сонными от скуки,
Свою обитель обвела:

Тяжелый стол на тонких ножках,
От книг ломающийся шкаф.
Цветы в горшках, завяв немножко,
Свой сон роняя в лепестках.

Остывши, лампа засыпает,
Шуршит начатая тетрадь.
В бокалах лунный свет играет.
Возможно Моцарт, может Бах…

Не спят веселые снежинки-
Все вьются в танце за

Читать дальше →

Отто стоял перед зеркалом и равномерно теребил сорочку: «И так, сегодня день аукциона, сегодня ты выкупишь этот дом во что бы то ни стало. Слышишь?» Одна из пуговиц со смешливым щелчком упала на пол, закатившись куда-то под комод: «Вот же черт…»
(показать текст) — Дорогой, может, тебе помочь? – его жена, как всегда — такая изящная и прекрасная, скользнула в спальню с еще двумя идеально выглаженными рубашками.
— О, Мэган, ты вовремя… — забыв про злощастную пуговицу, Отто тут же поспешил обхватить тонкий стан любимой и, прижавшись со всем своей ропотной силой, зарыться в такие успокаивающие каштановые кудряшки.
— Волнуешься? – ее голос звучал так ласково, и Отто, даже стоя с закрытыми глазами, чувствовал, как сильно она его любит.
— Не могу не волноваться. Это поместье принадлежало моей семье, ты же знаешь…
— Оно уже два поколения как вам не принадлежит… Не велика беда, если…
— Нам не принадлежит, Мэг, нам… — ласково поправил он жену, — Не говори так, ты же знаешь, как это важно для меня.
— Знаю. – Ее руки нежно легли мужу на плечи, — Потому и хочу, чтобы ты был максимально спокоен. Иначе ты…
— Иначе я не Отто Джеймс Никлсон. – они дружно засмеялись, — Да, ты права. Мэг, еще вот что…
— Я поняла – пуговица. – И снова эта лучезарная улыбка, — Но у тебя же есть я, а у меня еще две твоих рубашки.

***

Отто твердой походкой вступил в дорого обставленный зал. От утренней растерянности не осталось и следа – уверенный, стойкий, даже в чем-то хищный – таким был Отто Никлсон на публике. С ним учтиво здоровались – кто-то пожимал с улыбкой руку, кто-то уважительно приподымал изящный котелок. В зале не было никого, кто бы не знал о человеке, так успешно и быстро сколотившем состояние на продаже обуви.
Отто рос в очень бедной семье. Его отец работал на местной дегтярной фабрике, а мать выполняла мелкие швейные заказы. Помимо Отто, в семье были еще две старших сестры близняшки (Элли и Дора) и младший брат (Крис). Так же с ними жил их прадедушка, который был, признаться, в небольшом маразме. Но, не смотря на этот недуг, в семье его любили и уважали. Маленький Отто мог часами сидеть у старика на коленях и слушать рассказы о знаменитом поместье Алого Плюща, в котором тот жил до банкротства… Живописные сады, резные беседки, уютные часовенки, широкие богатые залы и, конечно же, полный тайн и загадок мост через Угольный ручей – все это возбуждало юное сознание мальчика. И чем больше Отто слышал о той жизни – тем больше ему хотелось вернуть все это назад. Только вот дед каждый свой рассказ заканчивал одной и той же фразой: «Но не приведи Господь провести там кому-то хоть ночь…» Естественно, Отто списывал это на легкое дедушкино безумие, и к десяти годам был попросту одержим идеей возвращения семейной реликвии.
Когда мальчику исполнилось двенадцать, то он устроился на работу на том же заводе, что и отец. Сестрам повезло больше – их забрала к себе на «воспитание в истинных леди» знатная французская тетушка, которая позже стала помогать семье деньгами. Брата же отправили учиться, но тот вскоре забросил это дело, так как был слишком слаб здоровьем и потому остался дома, чтобы помогать матушке с заказами. И тогда Отто занял его место в классе – родители очень хотели, чтобы хотя бы один из сыновей получил образование. Так он и жил: утром в школе, а вечером с отцом на заводе.
Вскоре учителя начали подмечать выдающийся ум мальчика, тот сдавал экзамены экстерном, перескакивая из класса в класс и, уже к концу школы, дабы не терять такой блестящий ум, было принято решение отправить юношу в колледж. Пару писем кому нужно – и Отто, не веря своему счастью, получает билет в светлое будущее.
Не стоит говорить о том, что юноша очень много работал, чтобы достичь того, что имеет сейчас. Многие годы он потратил на учебу и нужные знакомства, работая то там, то здесь – преимущественно в канцеляриях и секретарями у различных деятелей, которые вечно бывали в разъездах. И вот, имея определенную сумму денег за душой, Отто покупает уже почти заглохшую обувную фабрику. Мало кто верил в успех – все больше охали да ахали, причитая о том, как же Никлсон проштрафился. Но нет – и на эту лошадь было поставлено верно, и вскоре дело стало приносить прибыль. Дальше – больше. За одной фабрикой следовали другие и вот уже Отто — крепко стоящий на ногах обувной магнат. Казалось бы, кто может быть парой такому достопочтимому человеку? Ему пророчили партии с самыми знатными дамами высшего окружения, но… Отто женился на девушке, когда-то жившей с ним в соседнем доме. Это была подруга и любовь его детства Мэг. Известная на всю улицу авантюристка и оторва, укравшая сердце тогда еще безвестного мальчишки. Он счастлив в браке, у него две прелестных дочери Клер и Юфимия, и вот сейчас он близок к осуществлению своей главной одержимости…
— О, мистер Никлсон, вы все таки пришли, — Барри Уолсон, один из организаторов земельного аукциона и его давнишний партнер, как и всегда, выпрыгнул, словно черт из табакерки, — ваше место уже давно готово. Держите номер.
— Барри, рад вас видеть, — растянулся в улыбке Отто и проследовал по указанному направлению, — ну как, аукцион обещает быть интересным?
— Честно говоря, тут будет, за что подраться, — ответил тот каверзным шепотом, как только они миновали первые двадцать рядов, — но – я тебе ничего не говорил.
— Как и всегда – о чем ты? – старые знакомые вместе хохотнули.
— Отто, я надеюсь, что и вы внесете посильный вклад в эту свору.
— Затем и пришел.
Мужчины пожали руки, еще поговорив о чем-то, и каждый приступил к положенному: Уолсон шмыгнул за ширму, а мистер Никлсон сел на отведенное ему место, сжимая от напряжения номер.
— И так, дорогие гости и участники нашего аукциона, первый лот – замок Безумца Уорнелла, конец XVII века, в отличном состоянии, стартовая цена…
Никлсон зажмурился и сделал глубокий вдох. И откуда взялось это чувство, словно он делает что-то неправильно? Нужно снова стать спокойным, ведь скоро объявят его голубую мечту…
— Продано! Следующий лот – дом, выполненный в весьма необычном стиле. Внешне он стилизован под цирк – да-да, вы не ослышались!..
Пот ручьями струится по вискам, ворот рубашки, кажется, впивается удушающими объятиями в горло: «Может, я заболел?»
— Продано! Милой леди в обворожительной шляпке. Прошу вас, мисс, пройдите вон в ту дверь…
Сердце бешено бьется о грудную клетку, так и норовя вырваться на волю сквозь неприглядные кости и дорогие швы костюма. «Мэган права, мне нужно меньше работать. Вот выкуплю поместье и устрою себе недельный отдых в кругу семьи…»
— А теперь – совершенно необычная находка с таинственной и жуткой историей. Поместье Алого Плюща ведет свой темный след аж из XVI века. Тайны и слухи окутывают эти земли получше любого дорого парфюма. Ну, как, есть ли в зале смельчаки, надеющиеся обуздать эту темную силу? Стартовая цена – миллион!
— Удваиваю! – выкрикнул какой-то старец, сидящий через два ряда от Отто. Мужчина спохватился и, от возбуждения и страха не успеть, вскочил с места.
— Утраиваю!
— Даю три с половиной!
— Четыре!
Даже здесь было слышно, как скрипят у его противника зубы. Если тот повысит ставку, Никлсону придется нехило рискнуть…
— Четыре миллиона раз…
Отто все сильнее и сильнее сжимает в руках номер.
— Четыре миллиона два…
Кажется, что эти несколько секунд длятся вечность.
— Четыре миллиона три! Продано! – грохот молотка словно развеял демонические чары, и мистер Никлсон облегченно вздохнул. Он сделал это! Даже и не вериться. Интересно, будь жив прадед, он бы обрадовался?
Под оглушительный шепот, Отто проследовал в застенную комнату, где его уже поджидал взволнованный и радостный Барри.
Кажется, день удался…

***

Вышел Отто из здания аукциона весьма воодушевленным и обедневшим. Годы труда стоили того – он осуществил свою мечту, он сделал это! Водитель уже поджидал его в машине (тарахтящая роскошь, которую он приобрел больше по прихоти жены).
— Ну что, мистер Никлсон, поймали свою большую рыбу? – задорно спросил Джек, начиная движение.
— Да, Джек, признаться, я давно за ней гонялся.
— Поздравляю, сэр! Это нужно обязательно отметить!
— Сделаю это дома. Вези скорее. – Ответил Отто с мягкой улыбкой, но ощущение, что что-то не так, все не покидало мужчину.
— Как скажите, сэр.
Джек было продолжил движение, но тут на бампер налетело что-то мягкое и большое. Водитель и пассажир повыскакивали из салона. На переде машины, обняв ее руками, судорожно тряслась женщина.
— Мэм, с вами все в порядке? – взволнованный Отто коснулся ее плеча, боясь, что они сильно навредили незнакомке. Но та с внезапным остервенением вцепилась в руку джентльмена и со странной яростью притянула свое лицо к его. Стало ясно, что та в совершенном порядке – физически.
— Поместье, поместье, не смейте ездить в поместье… Сожгите его, сожгите! – бормотала она, переходя то на крик, то на шепот, — Уничтожьте! Сровняйте с землей, если хотите, чтобы вы и ваша семья остались в живых!
Необычное скопление заметил полисмен и, издав громкий свисток, направился к загородившим дорогу:
— Что тут происходит?
— Я пытаюсь… Пытаюсь его спасти… — глаза безумной стрельнули в сторону подошедшего, — Он едет на смерть… На свою скорую смерть…
— Все ясно, мэм, прошу вас, пройдемте со мной…
— Нееет! – она начала извиваться и кричать, словно раненая птица, — Нет! Вы не понимаете!
Спустя час Никлсон все же смог вернуться в машину и продолжить путь.
— Сумасшедшая. – Хмыкнул Джек, поправляя форменную фуражку.
— Да, пожалуй что…

***

Домашние сильно обрадовались этой удаче – ведь это значило, что завтра они переезжают!
— Пап, ты лучший! – воскликнула малышка Юфимия, обнимая колени отца, и убежала собираться.
— Мой муж не может быть другим. – ласково шепнула на ушко Мэган и поманила Отто в спальню, — Идем, ты выглядишь очень усталым…
— Да. Что-то я себя неважно чувствую…
Уснуть сегодня было очень сложно. Из головы все никак не исчезала та странная женщина, да еще и это чувство неправильности… Но, наконец то, Отто сумел заснуть.
Длинный коридор, выстланный алой ковровой дорожкой, вел мимо витражных окон прямиком к тяжелой дубовой двери. Отто, словно призрак, проник сквозь тяжелое дерево и почувствовал пряный запах камина, который горел в комнате. Она оказалась кабинетом, вдоль стен стояли полки с книгами, в одном конце возвышался резной стол, а слева и дарил свое тепло камин, над которым склонилась знакомая фигура…
— Присаживайся, мой мальчик. – Он властным движением указал Отто на одно из двух дорогих кресел, что стояли подле.
— Прадедушка? – Никлсон оторопел и послушно рухнул на удобное сиденье, — Но ты же умер.
— Телесно – да. – Старик присел напротив и одернул необычно дорогой сюртук, — Но ты спишь, и я могу прийти тебе в гости. – Умные серые глаза с горечью обвели взглядом внука. – Отто, зачем ты купил поместье?
— Оно принадлежало нашей семье, и я хотел, чтобы место, о котором ты столько рассказывал, обрело реальные стены.
— Глупец… Я же предостерегал тебя, что даже сутки там небезопасны.
— Что такое ты говоришь? Как вообще подобное возможно?
— Послушай меня, мой мальчик, у меня очень мало времени и возможностей, потому скажу так, как смогу. Я похоронил там сына и любимую жену. Я похоронил там сестру и брата. Я похоронил там свой разум и сердце, если на то пошло. Не повторяй моих ошибок, не приведи Господь тебе растить собственного осиротелого внука. Запомни, если ты ступишь туда хоть ногой, то ты переживешь их всех! А теперь – пей.
— Я не понимаю… — в руке Отто внезапно сам собой возник бокал с крепким виски, который тут же обволок своим ароматом присутствующих.
— Я сказал – пей! – И вздорный старик сам вскочил и заставил внука проглотить крепкую воду.
Пол под ногами Отто словно подкосился, и он провалился в странную удушающую воронку.
Мужчина резко сел на кровати, голова шла кругом, и только зловещим громом в виски стучал грозный голос прадеда: «Ты всех еще переживешь! Их всех!»
За окном блистало утро, а за дверью слышался веселый топот детских ножек – Юфимия искала свою любимую куклу. Ну и сон… Наверное, это все из-за той женщины и нервного напряжения.
Часы отбили ровно десять. Надо бы собираться и ехать…

Я закрываю глаза и вижу зиму.
Как такое возможно? Я не пойму.
Одно движение ресниц — там новый мир.
Я уже даже не верю что когда-то жил.

Я закрываю глаза — там снова снег
Он накрывает землю как белый мех.
Сверкает перламутром озер вода.
Я так хотел бы такой зимы всегда.

Я закрываю глаза — там белый сон.
За окном моих век меня ждет он.
Я так хотел бы снять окно с петель
И навсегда остаться там, где метель…

Коснись меня своей рукой:
— Ты только мой.
— Я только твой.
Глаза прекрасны – цвета кофе:
— Люблю тебя.
— Будь осторожен…
Окончен сон, пора подняться,
С виденьем сладостным расстаться.
И день идет – и я иду,
Потерян, зная почему,
Читаю буквы на экране:
Ты рядом, здесь, я благодарен.
И снова нужно засыпать –
Тебя надеюсь в снах поймать.
Стоишь опять ко мне спиной,
Не дышишь, словно не живой,
Я подхожу и запах твой
Опять зовет меня с собой…
Я обнимаю обод плеч:
«Тебя просил себя беречь! –
Ты обернулся – Ты дурак!
Не смей, не делай больше так!»
Целую губы как святому:
«Я говорю – не делай снова!»
«Я только твой…»
«Какой дурак…» — но есть улыбка на устах.
Беру твои ладони в руки,
Согреть хочу их до разлуки.
Ты счастлив и печален вновь:
«Всему виной твоя любовь».
Есть два часа до расставанья,
В ночи опять звучат признанья,
Но знаем мы, что утром ранним
Настанет траурный конец…
Всему венец опять же время.,
Моя давнишняя потеря,
Но миг сейчашний безупречен,
Как тело в оцепленьи рук.
«Люблю тебя… Тебе я предан».
«Я знаю, что ты будешь верен,
Я знаю, что ты будешь целым,
Ведь так сильна твоя любовь.
Но я боюсь вновь ошибиться».
«Тогда за правду буду биться!
Не дам тебе я слез напиться –
Ведь так сильна моя любовь!»
«Смешной дурак, — ты улыбнулся
И снова к свету обернулся –
Зато ты только лично мой, — И шепчешь ты – и я с тобой…»
Я крепче прижимаю к сердцу,
Шепчу на ушко: «Лучше целься…»
Наводим дуло очень метко
И брызжит кровь… Обоих кровь –
Ведь так сильна моя любовь!
И грянул снег. Лежат два тела,
Обняв друг друга напоследок,
Блестят улыбки звоном белым
И кровь давно глотает снег.
«С тобой навек!»
Я просыпаюсь.
Кольцо вонзилось метко в грудь.
Хочу вздохнуть и улыбаюсь…
Обнять твой призрак вновь пытаюсь,
Но нету сна – постель пуста.
Гоню я время тройкой белой
И жду – такой другой и целый –
Когда тебя увижу вновь –
Ведь так сильна моя любовь.

Тогда я упаду в кровать и посмотрю в окно,
Все поглотит ночная, пугающая тишина.
Я не уснув, пойду смотреть дурацкое кино,
Пытаясь вплыть в такое неизведанное море сна…

Надоело просыпаться
И, поднявшись, понимать,
Что сегодня засыпать
Даже можно не пытаться.
Потому что встал в двенадцать,
А заснул, наверно, в пять.

Одкотився біль.
Народився сон.
І знайома постіль —
вбивця перепон —

вкутує по шию,
наче кокон мій.
Ніч собі пошию
з опівнічних мрій.

Десь вузлом під ранок
пробуджусь від сну.
Всі примарні рани
надішлю вікну.

Я чекаю щастя.
Хай би хоч на мить.
Можна навіть впасти.
Хай лиш не болить.

Вдих…
Повітря мене наповняє.
Кожна крапля повітря — це крапля мого життя.
Видих…
Я потихеньку вмираю.
І сьогодні для світу це форма мого каяття.

Крок вперед…
В обличчя лиш вітер.
Кожен новий порив наповнює щастям мене.
Крок назад…
А позаду зів'яли вже квіти.
Їх тепер не врятуєш, назад вже не повернеш.

Стрибок вверх…
До Сонця все ближче.
Все сильніше по шкірі тепло від моєї зорі.
І падіння…
Все нижче і нижче.
Я тону в глибині, я скоро вже буду на дні.

Вдих…
Дно вже близько.
Прокидаюсь і мовчки дивлюсь в пустоту.
Видих…
На поверхні так слизько.
Але це ще не смерть, я досі просто живу.

Соловецький сон останнього кошового,
Гірка печаль кам*яного, німого мішка…
Молодим я чув дихання степу святого,
А тепер голі стіни-безжальна часу рука!
А тепер тільки стіни: водою скапує вічність,
Наді мною застигла жорстокого часу рука…
Де, де, тепер, ти моя кароока ніжність!?
Єдина втіха, старого вже січовика…
Приходиш з туману спогадів до мене,
Моя перша,і остання, юнацька любов,
Тоді лиш для нас горіло сонце черлене,
А в жилах вирувала свята і світла, кров.
Ти приходиш з давноминулого до мене,
Моя перша і остання, проте вічна любов…
Ти падаєш в душу сонцем черленим…
Втішаєш, сльозами і люттю отруєну кров!
А Пам*ять, пам*ять, збереже цей древній монастир,
І цей похмурий, ненависний, каземат,
Нащадки, житимуть на куплений шаблями, мир,
І знатимуть, що вистраждав я не дарма!
16.10.2011

Уривки снів лякають очі.
Я прокидаюсь. Не болить.
Уривки днів тривожать ночі,
коли мій мозок ще не спить.

Мій перший погляд, пробудившись,
летить в вікно, у забуття.
І сон іде, не попрощавшись,
і тане в часі, мов життя.

Буває, сон мене обходить.
Я тоді сплю, як немовля.
Він, мабуть, ще когось знаходить.
І поки крутиться Земля,

ходитиме до нас у гості,
а потім, коли прийде час,
він увійде у наші кості
і таким чином спинить нас.

Тому й жену його щоранку
подалі, геть, у далечінь.
Та все ж лишає в мозку ранку —
свою примарну дивну тінь.