Она все еще ворчит. Я словно все еще слышу ее голос в ушах. Это надоевший до чертиков зудящий голосок.
Я зашел на кухню и открыл холодильник. Внутри ничего не было кроме сырых яиц. Они были аккуратно расфасованы по ячейкам в шахматном порядке. «Сережа, почему ты не убрался за собой? Почему ты не сделал то, не сделал это? Где деньги? Почему так мало?» — бесконечное веретено вопросов, которое тянется и тянется, а тебя самого беспокоит всего лишь один вопрос, по-настоящему важный – «Когда же эта сука заткнется?»

Читать дальше →

Меня снова настигло безумие,
Я горю в своём личном аду.
Снова муками совести мучим я,
Снова места себе не найду.

Ну за что аналитика цифрами,
В моём дико уставшем мозгу,
Говорит мне – «Ты странен, ты дик для них,
Ты безумец в царящем бреду»

Вижу я, что наш мир будет изгнанным,
В войнах, крови, распаде ядра.
И навеки нас пеплом укутает,
Поглотившая нас тишина.

Я устал быть безумцем, что ведает,
Я устал быть другим, не как все.
Но другой путь наверно не выбрать мне.
Я иду по погибшей Земле…

Держать тебя нежно за плечи,
И гладить атласную кожу…
Окутан желанием вечер,
Увенчан сладчайшею болью.

Дыханьем тревожить сознанье,
И в сладком томленьи забыться.
Питать тебя тенью желанья
И жадно к вершине стремиться…

Остаться рубиновым цветом
На коже твоей безупречной,
Гореть обезумевшим телом
И быть с тобой рядом навечно…

Предыдущие части:

...
Безумие на восьми лапах — XVI
Безумие на восьми лапах — XVII
Безумие на восьми лапах — XVIII
Безумие на восьми лапах — XIX
Безумие на восьми лапах — XX
Безумие на восьми лапах — XXI
Безумие на восьми лапах — XXII
Безумие на восьми лапах — XXIII

Я сидел у камина. Рождественская ночь была в самом разгаре. Я никогда не отмечал подобные праздники, они не вызывали у меня интереса. Потому я просто сидел у камина в рождественскую ночь, и ничего более. А рядом лежала эта неоконченная рукопись.

Поленья догорали, испуская такой приятный глазу бледный свет, а тепло окутывало меня, согревая каждую клеточку тела. Час назад я вырвался из объятий терпкого привкуса смертельного сна. Это все из-за снотворного, которое я иногда принимаю, так как меня постоянно мучает бессонница. Я не хочу больше принимать эту пилюлю грешности. Она разрисовывает мои сны в самые жуткие краски. И не знаю, выдержит ли мое старческое сердце эти кошмары.

Я не буду спать. Там страшно.

Лицом к лицу.

Я заглянул за краешек мира. И передать словами то, что я там увидел, невозможно. Никакие поэты не смогут создать образ, подобный виденному мною. Тьма, всепоглощающая тьма, сжатая в комок, лежала где-то там, очень далеко, за границей мира, физического и духовного. Мое тело пересекло эту границу, и я смог дотянуться кончиками пальцев до этого мягкого комочка, клубка черных ниток, спутанных и порванных во многих местах. Я чувствовал бугорки, которые оказались маленькими узлами, ощущал их шелковистость и что-то такое, что описать очень сложно обычными словами.

Я чувствовал, что оно спит. Именно «оно», потому что в этом комке тьмы ощущалась жизнь, будто где-то там внутри билось крохотное сердце. Я схватился кончиками пальцев за торчащую нитку и потянул, но она внезапно растворилась, словно жидкость, и ее не стало. Всепоглощающая тьма лежала на дне, далеко, за краем мира, который находился внутри меня. И совладать с ней было очень трудно. Словно собственное дитя отдыхало в глуби души, на самом ее дне, и я боялся его беспокоить. От комка тьмы исходил колючий холод, но воздух сразу становился теплым, как только я приближался к нему. Воздух внутри был каким-то спертым, сжатым, словно в баллоне, и лишь только будущему известно, что станется, если душа треснет.

Пожалуй, чем дальше стареет мое тело, тем большим становится давление внутри, оно растет и растет, вместе с этим комком тьмы. Чужеродный гость, соринка в глазу, которая не хочет оттуда убираться.

Восемь

Конец, как начало чего-то большего – наибольшего в мире всепоглощающего страха. Прятаться от всего можно очень долго, но это не отменит встречи лицом к лицу с тем, чего боишься больше всего.

Пройдя столь длинный и мучительный жизненный путь, я знаю, что основные испытания ждут меня впереди, после того столь ожидаемого неведомыми силами момента, когда моя душа покинет тело и улетит вверх, как наивно верят все люди. Я слышу, как она хнычет внутри меня, как будто боится всего того, что вокруг, всего того, что ожидает её высвобождения.

Я знаю, что умру очень скоро. Но я боюсь вовсе не смерти. Мне страшно при мысли о самом себе, и о том, что живет внутри почти всю мою жизнь. И до сих пор ярко припоминаю те чувства в теле, когда оно вселилось в меня. Сильнейшее наслаждение и острая боль спутали в ту ночь все мои мысли, я не мог шелохнуться, чувствуя эти касания невидимой, треклятой плоти, то жгучей, как лава, то холодной, словно лед. Оргазм за оргазмом сопровождали мое тело, независимо от физических возможностей. И мое согласие все-таки сорвалось с уст.

Сорок лет Они меня не тревожили. Все те чувства и страхи, которыми я был одарен, всегда оставались со мной, время от времени вырываясь наружу, от чего я постоянно жил на психотропных веществах. Я просто выпал из общества, без малейшего права на возвращение. От родных я отказался для их же блага, друзья же отказались от меня сами. Возвращаться к белым халатам и смирительной рубашке я не видел смысла. Тот ужаснейший период в моей отягощенной разочарованиями жизни был самым ярким и запоминающимся.

Некогда сломленный дух больше никогда не сможет добраться до вершины. Он сам себя не пустит к ней, считая, что она ему просто не нужна. Вот и мне не хотелось больше возвращаться к тому человеку, которым я был до знакомства со своей тенью. Я даже не помню имена своих родителей. Мое состарившееся тело еле передвигается, а боль не покидает меня ни на миг.

Эта исповедь, возможно, и не найдет своего места в этом мире. Но, в первую очередь, я писал ее для себя самого, чтобы собрать воедино все обрывки в памяти, дабы после этого слиться с мыслями и быть готовым к финалу.

Я знаю, когда я умру. Это случится ровно через девять месяцев, потому что отсчет начнется уже этой ночью. Или девять дней? Может быть, что я умру и через девять часов. Мне остается очень и очень мало, но это время нужно провести с пользой.

Пришла еще одна нелепая мысль. А вдруг я умру уже через девять минут? Или, о боги, секунд! Руки дрожат. Пора запечатывать свою исповедь, дабы она не потерялась нигде. И пусть нашедший ее не открывает никогда, ибо он очень рискует продолжить мой путь. Ибо моя судьба – бесконечное сумасшествие.

И я знаю, что вам оно по душе.

Верили Вы мне все это время? Вряд ли это будет меня тревожить. Верил ли я сам своим написанным словам? В них я ни капли не сомневаюсь.

А сейчас за стеной я слышу собачий лай.

Меня зовут на маскарад мои восемь друзей.

Пора идти.

Дописывая последние строки, я впервые ощущаю некое подобие счастья. Впервые в своей длинной жизни, растянутой, как сам момент собственной смерти.

Я вернусь туда, где все началось. На свой любимый седьмой этаж, в квартиру, в которой родилось то, чему не умереть никогда. Я чувствую Их где-то рядом. Они будто обступили меня и не хотят выпускать из своего замкнутого круга. Рукопись я оставлю здесь, на столе возле камина, потому что забирать ее обратно к Ним боюсь.

В процессе изложения своих ниток памяти на бумагу, я снова пережил все эти кошмары ради Вас. Теперь же буду надеяться, что тот путь, которым я прошел от самого начала до конца, который я уже предчувствую, тот длинный и мучительный путь затеряется в этих буквах и словах. Но самые обычные предметы и события у Вас будут вызывать чувство тревоги, ведь Страх уже где-то рядом.

Мне нет смысла оставаться теперь в этой жизни, я ухожу от нее, от жизни, от любви, от горечи, от боли, от судьбы, от смерти…к Ним.

Не беспокойтесь за меня. Я отправляюсь туда, где должен быть. Вдруг меня там будет ждать мой ангел-хранитель в облике того самого демона, которого я так никогда и не видел? Надеюсь, что так и будет. Иначе, встретившись лицом к лицу со своим безумием на восьми лапах, я не смогу затянуть петлю на своей шее.

Богдан Духевич
27 февраля, 2011
Харьков

Предыдущие части:

...
Безумие на восьми лапах — XVI
Безумие на восьми лапах — XVII
Безумие на восьми лапах — XVIII
Безумие на восьми лапах — XIX
Безумие на восьми лапах — XX
Безумие на восьми лапах — XXI
Безумие на восьми лапах — XXII

«Пациент А., 27 лет.
Пройден полный курс лечения. Болезнь за последний год пребывания в больнице регрессировала. Симптоматика улучшилась. Пациент имеет некоторые проблемы с контактом. Прописаны рецепты для принятия лекарств на протяжении последующего года».

Жизнь, как мгновение…

Все эти медицинские записи я с огромным трудом смог выпросить у медперсонала психиатрической клиники. Мой врач уже давно умер, и никто не верил в то, что я когда-то был их пациентом. «Шизофреники так долго не живут, – говорили они мне, – тем более, вы на него не похожи, ведь вам за шестьдесят». Но я настоял на своем, и, благодаря приложенным усилиям, все-таки смог получить некоторые записи из моей карты болезни, хранящейся в архивах клиники. Ничего нового и полезного я в них не смог найти, но мне было ужасно интересно их прочесть спустя столько лет.

Изо дня в день я пишу свою рукопись, и боюсь каждого шороха, каждого странного звука за спиной. После возвращения из клиники и так называемого «полного выздоровления», как было написано в карте, я не хотел возвращаться в ту самую квартиру на седьмом этаже, даже не смотря на мою любимую березу, растущую перед балконом. Нашел другое место жительства и до сих пор здесь живу. Уютная квартира с камином на первом этаже. Падать из окна очень низко. Очень низко.

Очень низко я пал в глазах всех окружающих. Меня никто не хотел знать по возвращению, даже не смотря на тот факт, что меня признали психически здоровым. И я сам на короткое время поверил в это, но страх мучил меня каждый день, я боялся Их возвращения, с тревогой засыпая каждую последующую ночь на протяжении сорока лет.

Год за годом ускользали от меня, я существовал, с огромным трудом приспособившись к жизни. Небольшое наследство, оставшееся от родителей (кстати, за сорок лет так и не смог вспомнить имени своей матери), помогло мне в существовании, а грязная и черная работа придавала жалкой уверенности, что я все-таки еще нужен этому миру. Не самим людям, а просто их замыслам, часто таким алчным и грязным замыслам, в которых моя роль была очень ничтожна.

Иногда ночи были очень длинными, подобно растянувшемуся на небе Млечному пути, столь запутанному своими нитями. Я проживал эти ночи, проходил через них, мол сквозь огонь и пламя, обжигаясь, ударяясь об окружающие меня стены, погружаясь в неизведанные глубины своих фантазий, извращенных больными мыслями, душераздирающими воплями и гробовыми запахами, которые блуждали в воздухе. Принюхавшись, можно учуять рифмы без слов, складывающиеся в некое подобие симфонии, настолько хаотичной и порывистой, что сложно поймать ритм и дышать в такт с ним. Я пускался в танец вместе с книгами, которые летали по комнате, вырывал на лету страницы и читал одну за другой, забрасывая пол бумагой. Падал на колени, ползал и просто лежал без чувств, кутался в одеяло, боясь замерзнуть насмерть в июне, рисовал на запотевшем стекле себя без глаз.

Я ненавидел всех и вся. Вас, до боли знакомых и прозрачных, я читал и узнавал все ваши секреты лишь по глазам и голосу. Ненавистью были наполнены все мои мысли, обращенные к миру, и эта ненависть порой перерастала в гнев, обуздать который мне было очень сложно. Но я справлялся с ним, чувствуя, как внутри что-то гниет и засыхает, словно умерщвленная плоть в могилах. Такие мысли порождали отвращение – чувство, имеющее те же корни, что и ненависть. И оно бушевало еще ярче, срывая одежды со всех прохожих, из-за чего я представлял их всех (в том числе и вас) животными, единственной движущей силой которых были первобытные инстинкты. Гримаса отвращения въелась в мои скулы и губы намертво, исчезая только во время сна.

Но я боролся с ними.

– Здравствуй, Ненависть.

Девушка-мираж подошла ко мне и остановилась, глядя в мое лицо. В тот миг почему-то создалось впечатление, что это мой ручной хорек, которого я выпустил из клетки и потерял от дверцы ключ. Потому и запереть не получается. Ее можно приласкать и успокоить, обнять, и, уткнувшись носом в плечо, уснуть рядом. Как я когда-то уже делал.

Но не в этот раз.

Они не дают мне дописать свою исповедь! Даже сейчас, когда пишу это предложение, лишенное всяческого смысла, я чувствую на себе Их сосредоточенный взгляд. Ненависть уселась рядом со мной на пол, не отрывая от меня взгляда. Сейчас она похожа на брошенную хозяином собаку, глаза ее налиты грустью и чем-то, как ни странно, человеческим, таким существенным и весомым. Покаяние? Нет, быть этого не может.

Ее брат где-то исчез, но его присутствие я все равно чувствую – его выдает этот мерзкий, отвратительный запах.

Я не мог заснуть. Спустя столько времени, они вновь пришли ко мне во сне, чтобы напомнить о себе. Я не забыл о них, но воспоминания стали еще более яркими, нежели ранее. Ими не было сказано ни единого слова, я просто сознанием очутился в их власти. Страх меня обнял, из-за чего я почувствовал невидимые ледяные иглы, колющие все мое тело. Сердце стучало настолько быстро, что я начинал задыхаться, перед глазами проплывали расплывчатые образы.

Вот Она, Ненависть, зашла в комнату. У нее в руках я сразу заметил большой нож, даже больше, чем тот, которым я вчера хотел себе перерезать вены. Ее лицо искажалось, мол у фантома, пятна бегали по коже, оставляя за собой чистый, бледновато серый цвет. Ожоги проступали из-под полупрозрачного платья, под которым виднелись все изящные формы женского хрупкого тела. Под кожей, в такт ее мертвому сердцу, пульсировали темные вены, которые плели на поверхности ее тела красивые узоры. Я был околдован этим зрелищем, не в силах оторвать от Нее взгляда.
Ненависть сделала еще пару неуверенных шагов, и занесла над рукой нож.

– Нееет!!! – закричал я и рванулся к ней, пытаясь вырвать холодное оружие у нее из рук.

Но прежде чем я это смог сделать, она успела полоснуть по венам лезвием.
Кровь брызнула ей на лицо, нож упал и залетел под стол. Ее взгляд упал на другой нож, мой, воткнутый рядом в крышку стола. Ее рука метнулась к нему и подставила новое лезвие к запястью. И мешать ей я уже не стал.

Ей было приятно. Ей было больно.

Заливая кровью мою комнату, девушка медленно сникла и опустилась на пол, измазанная кровью. Платье почти полностью пропиталось красной жидкостью, а в комнате стоял какой-то медный запах. Я смотрел на эту картину и не чувствовал ничего, кроме досады от того, что порезы на ее руках сделал не я.

Ненависть была убита.

Демон проснулся.

Надеюсь, что я успею все это дописать.

Предыдущие части:

...
Безумие на восьми лапах — XV
Безумие на восьми лапах — XVI
Безумие на восьми лапах — XVII
Безумие на восьми лапах — XVIII
Безумие на восьми лапах — XIX
Безумие на восьми лапах — XX
Безумие на восьми лапах — XXI

НА ДНЕ.

«Больной А., 23 года. Восьмой месяц наблюдений. Обнаружены признаки агрессии и беспричинного насилия. Напал на собственного психиатра во время приема. Состояние нестабильное, наблюдаются зрительные и звуковые галлюцинации, а также искажение восприятия тепла и холода. У больного установлен психоз».

Все возвратилось назад. Я сижу в полной темноте на краю кровати. Ноги свисают, и я не могу ими достать до пола. Как-то странно это, я же не ребенок.

– Эй, ты! Тссс… – услышал я шепот за спиной.

– Кто здесь? – ответил я еле слышно.

Я попытался разглядеть в темноте хоть что-нибудь. Передо мной была стена, но я увидел сквозь нее самого себя. Приблизив руку к лицу, я увидел, что «другой я» сделал то же самое. Я сделал шаг в сторону. И он сделал то же самое. Когда глаза еще больше привыкли ко тьме, я заметил у него за спиной еще одну свою копию, за которой видно было еще несколько таких же фигур, повторяющих все мои движения. «Зеркало!» – вдруг осенило меня.

Я подошел к стене вплотную и дотронулся до нее. Поверхность была идеально гладкой, что подтвердило мои догадки. Вместо стен были огромные зеркала, расширяющие мою комнату до бесконечности. Я видел себя со всех сторон, и это зрелище вскружило голову. Странно, как же я могу все это видеть в полной темноте?

Подняв голову, я открыл рот от удивления. Потолка не было. Вместо него было ночное небо, усыпанное миллионами звезд, а в самом центре красовалась полная луна, благодаря сиянию которой я видел себя в зеркалах. Моя кожа была серебристого цвета, руки переливались звездным сиянием. Кровать магическим образом куда-то исчезла, освободив много пространства.

– Ты…ты… – услышал я шепот со всех сторон. – Ты… обречен…

Шепот нескольких голосов смешался в шипение, издаваемое стенами. Сквозь эту застилающую пелену шепота передо мной выразительно прорезался женский голос:

– Ты был избран, чтобы стать обреченным…

В одной из стен-зеркал появилась Ненависть, одарив меня милой улыбкой. К ней подошло Отвращение, взяв ее за руку. В соседнем зеркале я увидел своего частого посетителя здесь, в больнице. Испуганный и бледный мужчина с женским именем Паранойя стоял, держа за руку Отчаянье. Именно ее приводила ко мне Ненависть, когда мы занимались любовью по ночам. Именно из-за нее я чувствовал некую постоянно ноющую боль в теле.

Я повернулся к третьей стене в ожидании увидеть в отражении еще кого-нибудь. Там стоял я, но и не я. Эгоизм, как всегда, надменно смотрел мне в глаза, сохраняя ухмылку на лице. А за спиной у него выглядывала черная фигура с блестящими глазами. Она смотрела на него, а не на меня, что немного удивило. Это была… Зависть.

Шесть существ в зеркалах порождали еще двоих братьев, моих постоянных спутников в жизни. И их имена известны каждому человеку.

Страх и Ужас.

Я слышал Их сдвоенное дыхание у себя за спиной. Там же находилась дверь палаты, через которую я мог выйти. Пересилить себя и пройти сквозь Них… это мне не подвластно.

– Ты избранный быть обреченным.

Я обернулся на леденящий душу голос и впервые увидел Их. Не найдется ни одного слова, чтобы описать эти кошмары во плоти. Они есть одно целое и одновременно два разных существа. Они одновременно живые и мертвые. Они в одно и то же время в зеркале и внутри меня…

Они есть частью меня самого.

– Хочу домой. Я хочу домой, – сорвалось с моих уст.

С перепуганными глазами я сделал шаг назад, но не почувствовал под собой твердой поверхности. Мигом кинул взгляд под ноги и не обнаружил пола. Вместо него была черная, густая масса, в которую я начал медленно погружаться. Черные, зыбучие пески заполнили все пространство в комнате. Они пузырились и вздувались, будто кипящая лава. А вдруг под зыбучими песками – Ад? А вдруг там лучше, чем дома…

Восемь существ уставились на меня из своих зеркал, наблюдая, как я медленно погружаюсь вниз. Я бился изо всех сил, барахтался и извивался, чувствуя, как что-то обхватывает мои ноги, обдавая ледяным холодом, и согревает спину. Казалось, будто это была настоящая лава, обжигающая кожу, испепеляющая одежду на теле. Они вышли из зеркал и обступили меня. Никто не подал руки, никто не издал звука. Лишь молчание, сопровождавшееся моими всхлипываниями и учащенным дыханием. Когда я погрузился с головой, воздуха мне не хватило даже на несколько секунд.

Очнулся я лишь утром, лежа на холодном полу, за минуту до утреннего обхода. Плюхнулся в кровать и укрылся одеялом, боясь, что Они все еще здесь. Восемь проклятий.

Восемь, как бесконечность…

Предыдущие части:

...
Безумие на восьми лапах — XIV
Безумие на восьми лапах — XV
Безумие на восьми лапах — XVI
Безумие на восьми лапах — XVII
Безумие на восьми лапах — XVIII
Безумие на восьми лапах — XIX
Безумие на восьми лапах — XX

Я затаился. И у нас есть план. Мы обсуждаем его, когда никого нет рядом.

Сегодня случайно подслушал разговор вошедших ко мне двух людей. Как всегда, они разговаривали невнятно и как-то отдаленно, будто что-то заглушало речь. Бледного, худощавого мужчину со странным именем Паранойя я прекрасно и отчетливо слышал, видел, а вот люди в белых халатах были для меня словно голодные призраки, единственным желанием которых было отбирать все мое тепло. Мне вдруг стало очень холодно. И тут сквозь колючий воздух до меня донеслись звуки, складывающиеся в некое подобие слов и предложений:

– Как-то душно здесь…

– Да, открой окно. Пусть продует палату.

Меня начала бить дрожь, тело уже не слушалось. От холода легкие сдавливало, я пытался позвать на помощь, но не смог.

– Не бойся, она поможет тебе…

Я повернулся на шепот и увидел его, Паранойю, который вопреки самому себе давал мне надежду. Он одарил меня искусственной улыбкой, после чего я почувствовал чье-то прикосновение, от которого по телу полилось слабое тепло. Ко мне подошла Ненависть и поцеловала в губы. Я закрыл глаза. Мне было хорошо.

– Не трогайте меня! – закричал я и спрыгнул с кровати, забившись в угол. Санитары не ожидали от меня такого, ведь секунду назад я спокойно лежал и почти не двигался. – Здесь совсем не душно!

Люди в белых халатах с удивлением смотрели на меня. Но это удивление очень быстро стерлось с их лиц, потому что они привыкли к подобному.

Как мне показалось, прошел очень короткий отрезок времени перед тем, как наступило следующее утро. Все последующие события странным образом стерлись из памяти. Я вновь лежал на кровати и смотрел в серый потолок, пытаясь найти на нем какие-нибудь узоры, складывающиеся в буквы. Но тщетно. Придется, пожалуй, самому на нем что-то написать.

«Больной А., 23 года. В кабинет входит медленно, неуверенно. Взгляд мечется в разные стороны. Садится на край стула и начинает грызть ногти. Зрачки расширены, в теле замечена слабость и дрожь. На контакт идет, но очень слабо. По его словам, «их восемь, и они никуда не исчезнут, пока не выполнят свою миссию».

Исследования продолжаются.

Пятый месяц наблюдений. Выявлена странная сопротивляемость организма препаратам. Наблюдаются вспышки аллергии на некоторые необходимые в лечении медикаменты.

У больного обширная мания преследования. Пациент иногда агрессивно бросается на санитаров, очень быстро успокаивается и умолкает. Разговаривает с самим собой наедине. Имеет несколько воображаемых как друзей, так и врагов».

Бывает так, что как бы ты не пытался, но отвязаться от навязчивых мыслей просто невозможно. Мне становится страшно при мысли о том, что я не могу ничего поделать со всей своей жизнью заключенного в четырех стенах. Я в тюрьме, как подопытная крыса, и могу лишь только догадываться, что делают с моим телом, когда я в отключке.

Такое ощущение, будто меня держат здесь целую вечность. И этот визит так называемого доктора уже бог весть какой.

– Как вы себя чувствуете?

Я уже миллион раз отвечал на этот вопрос. Что я чувствую?

В который раз я задумался над этим. И вот что я чувствую:

Во мне внутри что-то горит ледяным огнем, похожим на тот, который получаешь при отмораживании конечностей. Когда я смотрю на потолок, то мысленно чувствую всю его тяжесть на себе. У кровати ползают и извиваются змеи, а в окно по утрам стучится какой-то монстр, вывернутый наизнанку. Сегодня же утром я обнаружил на потолке и стенах следы каких-то пресмыкающихся существ. Унитаз меня хочет проглотить, а лампочки начинают мигать, когда я иду из туалета в свою комнату-палату.

Но…

– Хорошо, – все же ответил я на вопрос.

– Вас что-нибудь тревожит?

По ночам я занимаюсь любовью с Ненавистью. Она это сама от меня требует, даже не смотря на мои желания и потребности. Вчера Она приводила кого-то еще. Странную, черноволосую девушку с острыми чертами лица, мешками под глазами и очень худым телом. Мы занимались любовью втроем. Но я боюсь, что у этой девушки какая-то болезнь, которую я уже подхватил. Меня это тревожит. И еще миллион других вещей.

– Нет, ничего, – ответил я на вопрос. – Знаете, я так скучил за своей квартирой… И в особенности за подоконником. Таким скользким и приятным…

Доктор как будто не услышал моих слов, записывая что-то в свой блокнот. Ручка была копией из моего сна, потому я отодвинулся немного дальше. Во сне я этой самой ручкой изрешетил санитаров. А теперь ею пишет мой врач.

– Извините, – произнес я. Врач не ожидал услышать от меня этого слова, потому сразу поднял голову и сделал внимательный вид. – Ваша ручка какого цвета?

Вместо ответа он повернул ко мне блокнот и показал записи. Почерк был размашистым и немного кривым. Но главное – ручка была красной. Как моя.

– Зачем вам ручка?

Мое сердце тревожно забилось. Я опустил взгляд на ноги и сложил руки в замок, зажав коленями. Боковым зрением я наблюдал за доктором, а особенно за его рукой, в которой он держал шариковую ручку.

«Не жди, – услышал я шепот за спиной, – сделай удар первым».

За спиной у доктора возникла черная фигура. Она была в прямом смысле слова черной – лицо, руки, тело – все было сплошного черного цвета. Лишь только сверкающие белые глаза смотрели на меня, не моргая. Я не отводил от нее взгляда, а в это время доктор потерял ко мне всяческий интерес, углубившись обратно в свои записи. Фигура у него за спиной была изящной и женственной, но одновременно бросала в пот и пускала бегать по моим венам ледяных насекомых.

В следующее мгновение я налетел на врача, пытаясь вырвать у него ручку. Свою ручку, мою любимую ручку, единственную ручку, что у меня была. В создавшейся суматохе я смог ее схватить, но доктор навалился на меня. И…

Столько крови я еще никогда не видел.

Предыдущие части:

...
Безумие на восьми лапах — XIII
Безумие на восьми лапах — XIV
Безумие на восьми лапах — XV
Безумие на восьми лапах — XVI
Безумие на восьми лапах — XVII
Безумие на восьми лапах — XVIII
Безумие на восьми лапах — XIX

Судя по всему, вы сильный человек. Слабый уже давно бы забросил чтение. Потому вознаграждение уже совсем скоро. Тот самый долгожданный The End, которого уже давно жду я сам.

Снова возвращаюсь назад. Выныриваю и нахожу себя сидящим за столом, рядом стоит моя любимая чашка. Чай уже давно выпит, нужно бы сделать еще. Он меня успокаивает. Ужасаюсь, когда вижу состарившуюся кожу на руке. Вынырнуть, и так, чтобы сразу, очень сложно, тем более осознать, что все уже давно позади… Почти все. И жизнь в том числе.

Я вспоминал и записывал все это в мельчайших деталях, сам не понимая, как я их мог запомнить. А вдруг это Они мне их шептали на ухо, когда я спал? Вдруг этого ничего не было? По спине пробежали мурашки. Они стали еще холоднее, когда я вспомнил о…

«Больной А., 22 года. Единственный ребенок в семье, рос ослабленным, много болел в детстве. Жил отдельно от родителей с 16 лет. В 18 пережил потерю семьи в автокатастрофе. По словам близких знакомых, о потере забыл через короткое время. В возрасте 22 лет вследствие падения из окна седьмого этажа был доставлен в больницу, после чего направлен в нейро-хирургическое отделение. Пациент вел себя неоднозначно, во время операции наблюдались резкие смены настроения, при падении сломал обе руки, но особо не пострадал. Время от времени проявляются вспышки агрессии, направленной на предметы быта и на невидимых существ, по заявлению пациента, преследующих его, а также на медперсонал. В первые недели помещения больного в клинику было решено изолировать его от всех остальных пациентов и вести постоянное наблюдение».

Я очнулся и увидел серый потолок. В ушах звенело. Лежал и не двигался, чувствуя что-то странное в теле. Хотел было протереть глаза, но сразу почувствовал ноющую, тупую боль в руке. И только тогда понял, что привязан к больничной койке. Что за… О нет! Что с моими руками?

В глазах все плыло, потому я их закрыл. И попытался вспомнить.

Смутно. Боль. Да, я чувствую боль. Во всем теле.

Девушка поливает цветы на балконе. Ночью. Как-то странно это выглядит. А еще ветер, сильный ветер, срывающий тело с места, бьет в лицо. Но не толкает назад. Движусь я в обратную сторону. Ему навстречу. Хотя нет, это не ветер.

Теперь я вспомнил, что это было. Я пролетал мимо третьего этажа. Почему-то именно он мне и запомнился. Я разрезал воздушное пространство собственным телом с искаженным от ужаса лицом. Воздушные потоки били в лицо, все перед глазами искажалось, а земля приближалась с ужасающей скоростью.

Пиликанье слева от меня участилось, и я наконец-то его услышал. Дверь в палату открылась, и раздались чьи-то шаги. Я повернул голову и попытался разглядеть вошедшего, но пелена тумана не позволила даже понять мужчина это или женщина. Светящаяся и расплывчатая фигура что-то проговорила, склонившись надо мной, но это прозвучало для меня как некие нечленораздельные звуки. Я попытался что-то ответить, но язык не двигался, как будто его парализовало.

– Они же тебя угробят, не позволяй делать над собой эксперименты, малыш, – произнес чужой голос справа.

Я попытался повернуться всем телом, но не смог, потому лишь наклонил в ту сторону голову. Слабо светящийся силуэт сидел на стуле в двух метрах от меня. Он медленно встал и так же медленно начал ко мне приближаться. По мере его приближения свечение от его тела увеличивалось и становилось несносным. Но когда он нагнулся ко мне, оно поубавилось, и я наконец-то смог рассмотреть этого человека.

В его глазах читалось отчаянье и страх. Лицо было искажено гримасой боли, смешанной с ужасом. Губы дрожали и пытались сложиться в некое подобие жалкой улыбки. Бледная, покрытая шрамами кожа обтягивала выступающие скулы и неровности лица, а черные, грязные, спутанные волосы немного прикрывали глаза и уши. Слегка приоткрытые зеленые глаза и рот внушали какую-то неописуемую, душевную тревогу.

– Они убьют тебя, – прошептал он, с отчаяньем глядя на меня. – Не позволяй им этого. Сражайся.

Меня охватила паника. Я начал дергаться в попытках вырваться из пут, но ощутил, что на меня что-то навалилось. Врач, который только что зашел, пытался прижать меня и одновременно что-то кричал. Через несколько секунд в палату влетело несколько человек, которые тоже кинулись ко мне. Я бился изо всех сил, но тщетно и вырваться не смог.

Мое зрение стабилизировалось, и я увидел своих врагов. Да, именно врагов. Врач в белом халате откуда-то достал большой шприц и ринулся ко мне. Мгновением позже я почувствовал легкое покалывание в предплечье, мои веки начали тяжелеть. Тело расслабилось и меня отпустили. Спустя минуту я вновь спокойно лежал на койке, покидая реальность и падая в глубокий сон.

– Молодец. Но они все равно убьют тебя… – еле расслышал я шепот бледнолицего мужчины рядом с ухом. С трудом повернул в его сторону голову и увидел слабый силуэт, растворяющийся в воздухе.

Через несколько секунд я нырнул в страну наркотических снов. Так глубоко, как никогда ранее.

«Первый месяц наблюдений.
У больного наблюдаются галлюцинации, сопровождаемые психическими припадками и полной фрустрацией. Часто проявляется отстраненность от реальности. Больной не идет на контакт с людьми. Во время беседы с психиатром, молча смотрит в одну точку и не подает никаких признаков желания говорить. Пациент содержится в специальной комнате для наблюдений.
Вследствие этих наблюдений было установлено, что больной общается с несколькими выдуманными объектами, каждый из которых влияет на него по-разному».

Меня не взять живым!

Он мне поможет. Он это обещает. А еще он обещал, что попытается уговорить всех остальных прийти на помощь и освободить меня. Даже саму Ненависть, за которой я уже ужасно соскучился. И Отвращение, запах которого я слышу всегда где-то рядом. Но вот Эгоизм будет намного сложнее уговорить. Но он обещает. Странный мужчина с женским именем.

«Второй месяц наблюдений.
Состояние больного стабильное, проявляется незначительное улучшение восприятия окружающего мира. Снизилась агрессивность и количество припадков. Наблюдаются благоприятные изменения в психике больного, сопровождение лечения личным психиатром позволяет более глубоко исследовать симптомы для установления более точного диагноза.
У больного начинает развиваться предрасположенность к мании преследования.
Начальный диагноз – шизофрения».

Предыдущие части:

...
Безумие на восьми лапах — XI
Безумие на восьми лапах — XII
Безумие на восьми лапах — XIII
Безумие на восьми лапах — XIV
Безумие на восьми лапах — XV
Безумие на восьми лапах — XVI
Безумие на восьми лапах — XVII
Безумие на восьми лапах — XVIII

Я взял сигарету и закурил. Курить я могу везде, но курить с наслаждением получается лишь только на балконе моего седьмого этажа. Береза, которая растет перед самым подъездом, не очень любит, когда я это делаю, но все-таки ей пришлось смириться с этим. Да, я уговорил её, я часто с ней болтаю о том, о сем, и это всегда дарит мне успокоение. Но этого спокойствия хватает лишь на короткий отрезок времени.

Начиная собирать все воедино, я одновременно с этим пытаюсь собрать в одно целое самого себя. Раскол произошел еще до самой встречи с Эгоизмом, а не после неё. И когда этот раскол начался – я не знаю.

Я нахожусь в процессе падения в бездну, у которой нет ни стен, ни дна, ни какого-либо начала. Ничего. Меня поглощает пустота, всецело и всеобъемлюще, намереваясь высосать все, оставив лишь полупрозрачную оболочку.

В конце то концов я не знаю, как меня зовут! Куча имен смешалась в голове, а привязать себя к одному из них я не смею. Человек не властен над своим именем. И это первая в жизни вещь, ограничивающая свободу, иногда даже до самого появления на свет.

Теперь мою свободу ограничивают четыре сущности – страшные монстры из плоти и крови, вселяющие жуткий страх, превращая повседневную жизнь в тягостное существование. Общаюсь я с ними мысленно, а иногда и живой речью.

Падая в пропасть, я пролетал мимо каких-то подземных окон со светом, болтающихся в пространстве без стен. Призрачные здания вокруг меня уходили бесконечно вниз, в черную бездну, манящую к себе.

Мягко приземлившись на зеленую траву, я впервые очутился в красочном и красивом сне. Оттенки серого заменили яркие, все вокруг было в распустившихся цветах и пахло. Я ощущал этот аромат, как будто он был настоящим. Воспринимать его как ненастоящую реальность мне помогало осознание того, что я сплю. Я видел сон, красочное сновидение, но не позволял себя обмануть играми разбушевавшегося подсознания. Во время сна меня сложно было запутать иллюзиями. А вот когда я не спал, все было наоборот. Ко мне часто возвращалось то чувство тревоги, которое зародилось еще во время первого визита Ненависти ко мне.

Хорошо понимая все свои возможности, как творца своих грез, я решил сделать себе небольшую прогулку по фантазиям.

Оглядевшись вокруг, силой мысли заставил деревья зашелестеть листьями. Даже не нужно было для этого прикладывать усилий. Все мрачные и серые тона через мгновение приобрели зеленый, приятный оттенок. Запели птицы, спрятавшись где-то за листвой. Налетел теплый и нежный ветер, ласкающий кожу, и донес до меня еще больше невероятных ароматов. Я создал для себя свой рай.

Но этот рай настолько скучный и неправдоподобный, что… Захотелось его сразу же разрушить.

Листва побледнела и превратилась в порох, который начал развеваться под действием ветра. Трава под ногами захрустела, как сухая листва, а стволы деревьев обледенели. Ветви превратились в сухой лед, от которого шел неистовый пар. Земля вокруг меня начала рушиться в бездну, унося с собой все когда-то красивые кусты и деревья.

Теперь я стоял на маленьком замерзшем островке, зависшем где-то в пространстве. Смотреть вниз было страшно, неимоверно страшно! Я почувствовал жуткий страх, боясь за свою жизнь, и начисто забыл о том, что это был всего лишь сон.

Сон! Обычная кинопленка, снятая потусторонним миром. Самая реалистичная и тщательно проработанная, в отличие от того потока дерьма, окружающего меня. Кажется, что сценарии к моим снам пишет целый театр абсурда, нанятый Ими.

Моей Ненавистью (за которой я уже заскучал). Моим Отвращением (без которого не могу жить). Моим Эгоизмом (благодаря которому я еще жив).

И, наконец, Моим Демоном, вовлекшим меня во всю эту идиллию рассуждений о своей никчемной жизни.

«Она – мое идеальное проклятие»
1970

– Здравствуй, Ненависть. Ты любишь меня, я знаю и чувствую это. Я люблю тебя, и ты знаешь об этом.

Бледнолицая девушка с язвами на коже лица стояла за окном и смотрела на меня. Она молчала, но даже если бы заговорила – я бы не смог ее услышать. Поняв это, я в отчаянии отошел от окна и уселся на кровать. Прямо передо мной в тишину комнаты беззвучно врывались буквы ненависти, надпись, в которую я вложил всю свою злость.

А что же я ненавижу? Конечно же себя, но в первую очередь сам мир и его законы. А вот что больше…

– Правда, было больно? – произнес некто из-за моей спины.

Испугавшись, я быстро встал и обернулся. На другой стороне кровати спиной ко мне сидел… Именно Он. Отвращение снова вернулось, в этот раз уже без чувства боли.

Гниющее тело испускало ужасную вонь, от которой у меня заслезились глаза. Он упал на кровать и растянулся на ней, словно собирался посчитать невидимые звезды.

– Иди же ко мне, братишка! – с безобразной улыбкой позвал Он.

В ужасе я решил убраться из этой проклятой квартиры, но поймал в окне свое отражение. Нет, это оказался Эгоизм. Отражение мне подмигнуло и изобразило самую ехидную ухмылку, которую я только мог себе представить на своем лице. После чего человек в окне раздался неуёмным хохотом.

Вернулся домой я лишь под утро, когда солнце начало показывать свои первые лучи. Впервые я ощутил благодарность в его адрес.

Впервые мне стало по-настоящему страшно…

(от автора: сие творение уже близится к концу. выкладываю 18-ю часть из 23, после которых будет еще эпилог)

Предыдущие части:

...
Безумие на восьми лапах — XI
Безумие на восьми лапах — XII
Безумие на восьми лапах — XIII
Безумие на восьми лапах — XIV
Безумие на восьми лапах — XV
Безумие на восьми лапах — XVI
Безумие на восьми лапах — XVII

Абсурдность моих мыслей порождает парадоксы, которые спутывают каждое решение с невозможностью его выполнить, тем самым наполняя чашу сомнения вязкой, тягучей массой. Мое тело балансирует вместе с моим сознанием на краю пропасти, дно которой устлано скелетами и еще неразложившимися трупами современного человека. Обглоданные черепа смотрят своими пустыми глазницами в такую родную теперь для них пустоту, заполнившую всю пропасть подо мной. Баланс колеблется, и пустота внутри меня равнозначна пропасти, глубокой и рвущей пространство, что меня окружает. Я всего лишь нелепый выкидыш атмосферной подавленности и сожженных страниц книг проклятых поэтов.

Чем же я так насолил судьбе? Или быть может это судьба меня посолила, перед тем, чтобы целиком съесть? А зачем же знать причину? Чтобы устранить. Мой себе самому совет – устранить себя.

«Лживые признания у окна. Огрызки штор, письмо на столе и ответ на него же во внутренней стороне конверта. Я не знаю кому, я не знаю зачем, но я знаю. Знаю, что вам будет все равно».
1969

У пропасти.

У пропасти сидеть и ненавидеть. Над пропастью глумиться и над самим собой. Над всеми вами, людьми. Как это высоко звучит! Человек! Чело, век. Вы все растеряли чеки, что были вам даны от рождения. Утратили, и теперь катаетесь на собственных телах, не зная их бесценных цен!
Нет прощения никому, нет прощения ни тебе, ни мне, ни нам. Эти бумажки превратились в рассыпчатый пепел, который вместе с человеческими останками раз за разом покрывает слоем грязи наших собственных детей.

Ненависть к вам, отвращение к себе, эгоизм в своих же словах, депрессия со дня в день, отчаяние, порождающее уверенность в том, что жизнь дешевая вещь, которую дарят, а потом она же приносит одни хлопоты. Презрение к каждому, цинизм, паранойя, апатия и отсутствие нормальных, светлых чувств.

А также Он. Демон, который взял себе мое же тело и теперь обитает в нем. Наверное, это мое второе Я. Альтер-эго. И одновременно мой ангел-хранитель в обличье демона, хотя я и не знаю как Он выглядит. Или совесть?

Подойдя к зеркалу, купленному совсем недавно, я не увидел себя в отражении. Я не увидел в отражении ни комнаты, ни окна, ни предметов. Зеркало оказалось вовсе не зеркалом, а пустотой. Хотя нет, вот сейчас начинают прорисовываться черты моего лица, нос, губы, глаза, остальные части лица. Теперь тело, руки, ноги… Это был я, но единственное, чего я не узнал, это взгляд человека в отражении. Только поймав его, я ощутил какую-то собственную ничтожность. Превосходство человека в отражении надо мной. Или нет, не превосходство.

Это была насмешка.

В отражении я увидел сам Эгоизм.

Читать дальше →