— Поднимите, пожалуйста, руки те, кто смотрел фильм «Матрица»

Я поднимаю руку и вижу, что в зале все делают то же самое.

— Отлично, я так и думал, — лектор улыбается, а я не могу вспомнить, как же я попал на эту лекцию.

— Тогда вы должны

Читать дальше →

Я заметила ее еще из окна подъезжающего к остановке автобуса. У нее было очень скорбное выражение лица, и я подумала, что она, верно, идет из собора, который прятался в конце улицы.
Она села напротив меня, спиной к движению, и сразу же начала громко сетовать, что ей мешает дышать чей-то запах сигарет изо рта.
– А ты, наверно, не знаешь даже, что такое курить, — обратилась она ко мне. Я потупилась, потому что за жизнь выкурила, должно быть, несколько пачек сигарет, и почувствовала, как под пальто непроизвольно напрягся пресс, что случается всегда, когда грядет что-то неизбежно-неприятное.
– А глаза у тебя не зеленые, скорее оливковые.– Продолжала она.– Ты едешь на работу? – Я действительно туда ехала. Впрочем, по портфелю с документами у меня в руках догадаться об этом было нетрудно. – Зачем работать таким маленьким как ты, не понимаю. Она смотрела прямо на меня и улыбалась. Глаза ее тоже были зелеными, даже в желтизну. Морщинки симпатично устроились по бокам ее улыбающихся губ. От нее сильно веяло водочным перегаром, и я чуть отвернулась, некстати вспомнив о всех болезнях, которые передаются по воздуху.

Женщина-кондуктор на слоновьих болезненных ногах, покачиваясь, оглядела странную особу (в ее руках не было талончика, вряд ли у нее вообще были деньги), и произнесла «хорошо», проплывая дальше, в глубину ветхой, пропахшей бензином гармошки.
– А у меня кошка родила котят. Я назвала ее Мариулой, она сейчас такая толстая. Как тебе это имя? — Она продолжала бесцеремонно и просто беседовать со мной, точно мы были друзьями, случайно встретившимися в автобусе. Я сделала неопределенный пасс руками, мол, хорошее имя.
– Не нравится? слишком сложное? – неправильно истолковала мой жест она.
Я решила не отвечать ей.
Женщина, сидящая напротив, через проход, тронула меня за рукав:«Там впереди есть свободное место». «Спасибо», улыбнулась я, но с места не сдвинулась.

Во-первых, мне нужно было скоро выходить, а еще я не хотела пересаживаться на глазах пассажиров, глупо, но мне казалось — они подумают, что я спасовала.Женщина не казалась мне агрессивной или опасной, она не проявляла желания прикоснуться ко мне, как иные городские сумасшедшие. Также я немного боялась, что она последует к другому месту за мной.

– Я – киевская ведьма! – вдруг огласила на весь салон она, не переставая улыбаться во весь рот.И я желаю тебе счастья. Автобус медленно протащился полукругом за угол, где две елочки обозначали остановку.
Краем уха я услышала, как женщина-советчица раздраженно-непонимающе говорит своей спутнице у окна что-то вроде: «ну есть же место, отчего она не пересаживается?».
– И вам того же,– сказала я киевской ведьме, уже шаря ногой, чтобы спуститься с высокого автобусного сидения.
– Нет-нет, ты не поняла. — быстро возразила она, к счастью, не пытаясь удержать меня, когда я пошла к выходу и стала против двери, у нее за спиной. Она продолжала говорить, повернувшись вполоборота, и казалось, что она обращается теперь к невидимому собеседнику на пустующем кресле рядом с собой. — Я хочу подарить тебе благословение, ведь ты этого заслуживаешь. Автобус досадно застрял, не доползя метров десять до остановки. Я почувствовала, как воздух в салоне сгущается от неловкости. Культурное глядение вникуда грубо нарушалось этой странной женщиной.
– Я бы с радостью подарила тебе свое благословение, как я это делала на Святой Горе. Сделав последний мучительный рывой, автобус плавно догудел до остановки, с облегчением готовый разрешиться людьми. Я поспешно спрыгнула с подножки на гранитную бровку. «Я упустила свой шанс», – глупо пронеслось в голове.

Свой двадцать пятый день рождения, 14 февраля, я должен был справлять один. Нельзя сказать, чтобы я был опечален этим, и приготовлений особых не делал: углом внутреннего глаза я видел, что у меня в кухонном шкафчике припасена бутылка вина, а возвращаясь по располосанной желтыми снопами света улице, я заглянул в кондитерскую, где купил глупый, покрытый розово-зеленой глазурью торт, который оставался не витрине последним, руководствуясь тем, что никто сегодня не должен быть один. Дома в кухонном ящике обнаружил единственную свечку и гордо водрузил её в его центр торта. Я набрал полную грудь воздуха, чтобы задуть ее, но тут замер, закашлялся: из окна за мной внимательно наблюдали два глаза на белом широком лице. Огонек свечи присел, качнулся, и опять вытянулся в течение нашей секундной молчаливой дуэли взглядов. Квартира моя была на пятом этаже.
Стоя на карнизе, незнакомец заглядывал в комнату, уперев локоть в согнутое колено. В руке у него была тросточка. Непринужденным, мягким тоном он произнес:
– Вид на коробку конфет сверху гораздо лучше, чем из ямки, в которой лежит одна конфета. Пойдем?
Я лишь оторопело смотрел на повязанный у него на шее шелковый бант в зеленый горошек.
– Куда? – Мне отчего-то стало стыдно своего торта и в особенности Дня рождения.
– Туда, – неопределенно махнул рукой в белой перчатке он, – где маленькие окошки не заменяют людям настоящих окон. И торт захвати.
Он требовательно протянул белую длиннопалую ладонь. У меня вырвался глупый смешок. Всё было до того нелепо, что я уже почти верил, что сплю. С легкостью, присущей лишь снам, я подхватил подносик с тортом, стоя уже одной ногой на каменном карнизе.
– Кто вы? – Прохладный ветер обдал мне лицо.
– Канатоходец, – серьезно ответил он. Я практикуюсь каждый день, стоя на барашке крыши. Когда мне скучно, я заглядываю в чужие окна, вот как сейчас – тут зрелище не из лучших.
– Как же можно? Вы не боитесь упасть? Вы же пугаете людей!
– Можно всё, о чем молчат утренние газеты, и боюсь я лишь упасть духом. Последнее время все заняты только этими коробками, знаешь, где крутятся цветные картинки. Мало кто смотрит в окно, особенно ночью, когда видишь только свое отражение. А теперь поспешим!
Мы прошли по карнизу несколько метров, миновав ярко горящие окна моих соседей. Я старался не смотреть вниз, чтобы не развеять охвативший меня веселый порыв. Долговязый канатоходец быстро перебирал ногами, я старался не отставать, и вскоре мы дошли до угла моего дома, ступили на плоскую крышу соседнего, пробежав по ней, как заговорщики, и по пожарной лесенке достигли раскрытого окна, где мой спутник остановился и жестом указал внутрь.
Это была маленькая, уютно освещенная одной настольной лампой желтая гостиная. В большом стоящем в углу кресле, светловолосая, в белом свитере и вязаных носочках, сидела девушка, сложив ноги по-турецки. Мне сразу бросилось в глаза, что она была очень худа, но красива особой тонкокостой воздушной красотой благородных альбиносов.
Рядом на столике лежали упаковки таблеток, блестели баночки микстур и стоял недопитый стакан чая. В руке у нее был телефон и она заговорила, продолжая начатый ранее разговор:
– Так ты все-таки не сможешь приехать? Но ты ведь знаешь, что мне очень плохо, ведь я никогда не звоню без серьезного повода. Сегодня боль сильнее. Такое чувство, что я не поправляюсь…Можешь приехать сегодня?.. Что? В Брюссель? Да, я понимаю, что ее нельзя перенести…ладно, я понимаю. Пока.
Она нажала сброс и приложила руку к лицу. Медленно положила телефон на столик и откинулась на спинку кресла, зажмурилась. Должно быть, приступ боли снова нагнал ее. Губы ее были поджаты, она глубоко вздохнула, стараясь успокоиться. Взгляд ее упал на пузырек с таблетками. Медленно, как приценивающийся покупатель, она взяла его в руки и начала покачивать на ладони, словно пытаясь понять, насколько тяжелы заключенные в пузырьке жемчужные капсулки.
– Вот теперь твой выход,– тихо промолвил Канатоходец.
– А если он все-таки придет? Это ведь совсем неподходящий момент.
– Есть только моменты, которые мы делаем подходящими.Ты сам знаешь, что его не будет, и ты также знаешь – никто не должен быть один.
Я хотел сказать ему еще что-то, но увидел только фалды фрака, исчезающие в окне лестничной клетки.
Точно взяв на себя роль сумасшедшего плясуна, чудака-жонглера тортом, не думая более ни о чем, я сделал шаг в открытое окно.

Он ждал ее на углу, возле выхода из туалета, постеснялся зайти с ней в женский, хотя, в сущности, какая разница. Эти вокзальные толчки, по-другому и не скажешь, поражающие своей зловонностью, кто знает, свидетелем чему они были за десятки лет. Снежана бы ни за что не допустила, чтобы он оставил малышку одну. Но у него было другое мнение – пора было уже ей становиться взрослой. Теперь ей просто пришлось бы такой стать, потому что он никогда особо не вникал, как застегиваются все эти ее кукольные платьица, которые покупала Снежана. «Ну и что ты за отец?» — с укором задал риторический вопрос внутренний голос. С ним поневоле приходилось соглашаться.

Читать дальше →

Мне было двадцать, когда я выскочила за Кольку из соседнего подъезда. Я за него именно выскочила, а не вышла. Выходят – это, когда по-своему желанию, а выскакивают всегда назло кому-то или же себе. В тот момент во мне было столько злобы, обиды и отчаяния, что меня хватило на этот поступок.
Кольку я не любила, но уважала. Ответственный, где-то юркий, где-то спокойный. В доме всегда и тёплое одеяло, и цветы, и ветчина. Жалела часто его и всегда называла своим работягой. Своим?.. Да, я всегда считала его своим мужчиной. Знала, что очень любит, видела, как старался, как уставший приходил, а всё для того, чтобы у меня, его жены, были ещё одни новые туфли и перчатки, а у девок наших – пара лишних бантов и кукол.
А любила я другого. И гуляли с ним, и провожал, в кино водил, встречал с техникума, целовались с ним в парках, казалось, что вот оно – единственное на всю жизнь. А не сбылось. Наверное, первая любовь никогда не сбывается. По молодости мы все влюблены, кому-то отдаём себя, не жалея. А результат? Все мы кого-то безумно любим, строим долгие отношения, а потом просто выходим замуж. Зачастую так у нас и случается, у женщин.
Мой Алексей был способен на высокие чувства, но был ужасным трусом. Он был очень красив, но не подл, как это обычно случается у обладателей привлекательной внешности. В этом плане мне с ним повезло. Мне не приходилось тратить свои нервы на разные ревности. Мне не приходилось ждать его часами у остановки или же просто, когда он позвонит. Звонил всегда он, встречал тоже всегда он. Любил показывать меня своим друзьям. Девушкой я была красивой: длинные ноги, длинные тёмно-русые волосы. Большие серые глаза, в которых только и тонуть, как говорил он. Мне нравились его слова, высказывался складно и красиво. В своё время я доверилась ему полностью. Отдала себя тоже полностью. А ведь в голове даже и мыслей не было, что всё оборвётся, не получится, не сбудется. И вот мы гуляли в парке, по нашим любимым аллеям, а листья падали, выстилая перед нами дорогу из золота. Несколько осеней подряд мы были счастливы. Несколько осеней подряд он держал меня за руку и нежно называл своей Риточкой.
А закончилось всё даже очень иронично, в общем, так, как не должно было заканчиваться. Раздался звонок, как обычно я услышала голос моего Алексея. Говорил он спокойно, правильно, и не было ничего в его голосе такого, о чём бы я поняла сразу. Я ведь даже не почувствовала, что он позвонит в самый последний раз. Что этот звонок от него, самый последний в моей жизни. Говорили недолго. Он решил не растягивать.
— Рита, я ухожу от тебя.
— Куда?
— Никуда. Я просто боюсь. Сейчас не время.
— А когда будет время?
— Нужно подождать. … ты же знаешь, у меня сейчас болеет мама, а нужно ещё свой геологический заканчивать. И ещё…
— Не нужно дальше -перебила его я – пока, Алёша.
Гудки.
Я не могла слушать этот бред. Какой геологический, когда ради него человек готов вообще всё бросить. Я терпела ругань отца, я старалась успеть всё: учёба, дом, подработка, друзья, чтобы выкроить время для своей любви. Да о каких друзьях я вообще говорю, с появлением Алексея в моей жизни, у меня не стало друзей. Все растворились, причём быстро и напрочь. Я влилась в круг знакомых Алексея, влилась в его поток жизни незаметно и, казалось, безвозвратно.
Позже порвала все старые связи, чтобы лишний раз не мучить своё сердце пытками. Родители меня поддерживали, но знали, что не могут облегчить участь одинокой брошенной девушки, любовь которой оказалась никому ненужной. Таких событий случается тысячи, но всегда кажется, что твоя ситуация особенная и самая безысходная.
Время шло. Мне пришлось смириться с приговором жизни. Я уже привыкла к боли, которая постоянно долбила моё сердце. Я свыклась с той мыслью, что прожить мне в одиночестве всю жизнь, и была готова к этому. На людей я практически не обращала внимания, они были для меня привычными предметами природы, как деревья, дома, без которых город – не город. И вот, в один день, такой предмет природы из соседнего подъезда ждал меня во дворе. С утра я собиралась на подработку, вышла около семи утра, закрыла дверь, спустилась вниз. В этот день я случайно хлопнула дверью подъезда, а «предмет» дёрнулся с испуга так, что было заметно даже мне. Это был Колька. Оказывается, он уже месяц как вернулся из армии. А я даже и не заметила всех шумных посиделок двора. «Вот, Чёрт.» — подумала я – «докатилась». Коля проводил меня до остановки. Всю дорогу он так бурно рассказывал про свою жизнь, что была у него вдали от дома, и я даже слушала и слышала все его слова. А потом на остановке он резко повернулся ко мне и взял за руку:
— Ритка, выходи за меня?!
В тот момент я так обрадовалась, что он назвал меня не Риточка, без сладостей, без романтики, а просто, как тогда требовала моя душа.
— Когда?
— Сейчас.
— Выйду.
Вот так я и вышла за своего Кольку. Родители были не против, кажется, они наоборот были рады такому стечению обстоятельств. С Колей я ожила. Мы переехали с конца в середину города, я спокойно закончила учёбу, устроилась на работу. Коля начал химичить в лабораториях, успешно продвигаясь по карьерной лестнице, а я работала в издательстве корректором. Всё у нас было хорошо. С рождением дочек, я смогла окончательно проститься с прошлыми переживаниями. Девочки сильно привязали меня к Коле.
Он у меня был хорошим. В доме всегда порядок, благодаря Коле, жалел меня, берёг, только непонятно для чего, а потом продолжал любить, уже прибавившею девять килограммов. Мне иногда казалось, что моё сердце стучит в такт с его. За то время, которое мы жили вместе, у нас появились общие привычки, планы, цели. Иногда мы признавались друг другу в любви, и было это настолько искренне, я даже не могла поверить в то, что за Кольку просто когда-то выскочила. Я смотрела на своих девочек, а видела Колю, видела его голубые глаза, его светлые густые волосы, даже форма пальцев у них была схожей. Я могла посмотреть на мебельный гарнитур и представить, как он расставляет там сувениры, как протирает пыль, как щёлкает кнопки на пульте своими нежными длинными пальцами. Со временем я так влюбилась в его руки, что даже не могла заснуть без них. Он обязательно обнимал меня или же гладил своими пальчиками мои волосы уже не длинные, уже не русые, а медного оттенка.
Он любил меня всю. И, как оказалось, я тоже его любила.
Коли не стало, когда мне исполнилось тридцать девять. Он ушёл так же резко и быстро, как и пришёл в мою жизнь. После похорон я отправила девочек в санаторий, сперва долго думала, стоит ли отпускать их от себя, а после их просьб поняла, что им нужно побыть одним, как и мне. Они уехали. Я осталась в квартире, где всё было Колиным, где везде виделся он. Я сидела в кресле в его клетчатой рубашке и вдыхала запах с воротника, я снова видела, как он осторожно расставляет сувениры, рассматривает каждый, прежде чем определить на место. Потом я повернулась в сторону кухни и заметила, как он умело печёт блинчики, он подкидывает их вверх, а на кухне всё так аккуратно и прибрано, всё стерильно, как в его лаборатории. Потом он налил чай в мою любимую прозрачную кружку. Я вспомнила, как он, улыбаясь, всегда звал меня к столу: «Ритка, я старался». Именно эта фраза стала ключевой в моей жизни.
Он спас меня однажды, он дал мне жизнь, подарил любовь, влюбил в себя. Благодаря ему у меня две красивые дочери, благодаря ему, я стала счастливой, когда ни на что не надеялась. Он всегда для меня старался. Теперь он уже никогда не пожалеет меня, не будет обнимать всю ночь, не станет гладить по волосам, я не увижу, как своими красивыми пальчиками щёлкает кнопки, он никогда не откроет мне дверь и не встретит у работы. Он больше никогда не скажет с кухни: «Ритка, я старался!»
И ведь никакой Алексей, никакая первая любовь не сравнится с тем, что мне подарил Коля. Сидя на кресле, я жалела, что первые четыре года моей жизни с мужем, я ещё думала о прошлом, а моё настоящее счастье тогда уже начинало уходить, причём безвозвратно. Мне сделалось так скверно, но ругать себя не было смысла. Надеяться на спасение и пробуждение – бесполезно. Нужно принимать реальность, чем раньше, тем лучше.
_________________________________________________________________________________

В субботнее утро мы с девочками пекли блины. Они уже наливали чай, как зазвонил телефон. Я подошла к трубке, на другом проводе была подруга. Она, как всегда, что-то бурно начала рассказывать, как из кухни я услышала: «Мама, мы старались!». Я опустила трубку и поняла, что самая счастливая на свете.

— Чертовски классный вечер, а? – Брук прямо подпрыгивала от радости, размахивая своим картонным трезубцем. Лицо моей младшей сестренки было раскрашено красной гуашью, сама оны была в красном комбинезоне и такого же цвета майке. Брук изображала чертенка, и, надо сказать, у нее это превосходно получалось – особенно когда она тыкала меня своей палкой – задавил бы ее.
— Классный, классный – заверил я сестру, не вынимая сигареты изо рта.
— Как же я скучаю за всем этим! – Сэнди, моя девушка, счастливо вздохнула. – Обожаю атмосферу Хэллоуина! Повсюду довольные дети, и у всех такие чудесные костюмы! Помню, когда мне было 10 лет, я сделала себе костюм пчелки! У меня был такой чудный свитер в черно-желтую полосочку, и милый ободок…
Целых 15 минут Сэнди в подробностях описывала наряд семилетней давности, вплоть до таких мельчайших деталей, как количество пуговиц на юбке. Брук внимательно слушала ее, кивая головой, и размазывая по лицу краску. Ох уж эти девчонки! Бережно хранят воспоминания о всякой белиберде, но как только дело доходит до серьезных вопросов, они вмиг забывают все, что знали до этого.
— Кристофер, ну хватит тебе дуться! – Сэнди обняла меня за плечи. – Ну, посмотри, как хорошо! Дети веселятся, все кайфуют, и только ты один дымишь своей дурацкой сигаретой! Почему ты такой недовольный?
— Знаешь, Сэнди, мне не очень улыбается весь вечер сторожить вот эту вот малявку, пока она будет ходить и клянчить конфеты, — проворчал недовольно я, выбрасывая окурок в сторону. – Но бросить я ее тоже не могу, ибо получу от матери такую взбучку, что…
— С тобой все ясно, — вздохнула моя девушка, убирая с лица каштанового цвета волосы. – Нет в тебе никакой романтической жилки! Вот скажи, что должно произойти, чтобы тебе стало интересно?
— Должен упасть метеорит, и прямо ему на голову! – пробурчала Брук, молчавшая до этого времени. – Мама говорит, что он родился тридцатилетним дядькой без чувства юмора. Под веселый смех своей подружки я влепил сестре звонкий подзатыльник. Несколько минут мы шли молча, пока Брук не показала рукой в сторону дома. Двухэтажное здание стояло на самом отшибе нашей деревни. Сколько себя помню, в нем никто никогда не жил – лишь изредка приезжали какие-то люди, не больше, чем на пару дней. Местные подростки страстно мечтали побывать внутри, но остерегались лезть без приглашения. Дом словно отталкивал одним только внешним видом. Экзальтированная Сэнди сказала бы, что у него темная аура. Я же говорю, что он выглядит, как обиталище Дракулы. Прекрасным дополнением к темно-серой обшивке дома служили почти голые деревья, воздевшие сухие ветки к темному небу.
— Брук, тебе что, делать нечего? – вздохнула Сэнди. – Там же никто не живет.
— Ты что, боишься? – презрительно хмыкнула одиннадцатилетняя балбеска, и, поправив пластмассовые рога на голове, направилась к дому.
— Ну что, пойдем? – я по новой зажег сигарету и взял Сэнди за руку. – Или ты боишься? – перекривил я Брук.
— Нет! – сердито воскликнула она. – Знаешь, а это может оказаться даже интересным. Спорим, внутри живет парочка привидений, горящих желанием одеть тебе на голову ночной горшок?
— Ха-ха, очень смешно. Знай – если тебе на голову упадет дохлая летучая мышь, это недобрый знак!

Читать дальше →

Осторожно, тут присутствует сцена гомосексуализма. Советую не читать ярым гетеросексуалам.

Ты печально посмотрел на его спину. Неряшливые складки пиджака, ворот рубашки, режущий своей белизной глаза, черные, стоящие торчком волосы на голове. А позади, сквозь оконное стекло, виднелись белые снежные хлопья, в хаотичном порядке падающие на землю.
— Ты так и будешь стоять ко мне задом? – вырвалось из твоих уст.
Ринат медленно повернулся, прошёл к дивану, и, сев поудобнее, достал сигареты и закурил.
— Вот мне интересно, — сказал он, затягиваясь, — а какой реакции ты ожидал? Мой лучший друг, мой сотоварищ, единственный, кому я подставил бы свою задницу в случае неприятностей…
— Ты и сейчас можешь… — залепетал ты.
— Молчи, — отрезал Ринат, снова затягиваясь порцией смол. — Сейчас… Теперь это будет странно для меня, некомфортно… и непривычно… Я просто никак не ожидал, что мой друг окажется… хм…
Ты молчал. Внутри у тебя все сжалось. Ты с остервенением гнал из головы мысли о том, что Ринат уйдет, скажет, что им лучше не видеться, не общаться. И все из-за того, что ты вот так глупо прокололся, сознался в своей любви.
— А мы ведь вместе телок снимали, Жень, помнишь? Или ты и к тем и к тем?.. – задумчиво спросил друг.
Ты усмехнулся, в очередной раз посмотрел в зеленые глаза этого темноволосого парня и вздохнул:
— Дубров, ты не думай, что я педик, у меня никогда не было мужиков, и уж тем более, не такой я и извращенец, каким ты себе меня напридумывал за последние десять минут.
Тебе показалось, что Ринат облегченно вздохнул, а потом неожиданно спросил:
— А чем я тебе понравился? Я вообще красивый?..
Очередная ухмылка за сегодняшний вечер.
— Ну, как бы тебе сформулировать. Изначально это была просто симпатия, некая любовь младшего брата к старшему, — ты немного задыхался от сигаретного дыма (а от него ли?), но продолжал, — я старался всему пародировать, быть ближе к тебе. Потом начал замечать, что у тебя красивые глаза и руки.
Ринат печально опустил взгляд на ладони.
— Не волнуйся, Дубров, зад у тебя тоже классный.
Парень улыбнулся и посмотрел на тебя:
— У тебя тоже ничего.
Глаза чуть не выкатились наружу:
— Прости, что?
— Да, да не подумай ты… Просто у тебя реально хорошая конституция. Хоть раз в жизни я же должен тебе комплимент сделать, — стряхнув пепел и взяв со стола кружку с кофе, Ринат сделал глоток.
— Блин… — капли еще не остывшей жидкости попали на джинсы.
Ты пододвинулся поближе и, взяв салфетку со стола, начал вытирать промокшую ткань близ паховой области.
Глаза Дуброва забегали по комнате, а потом, от безысходности, встретились с твоими.
— Хм… теперь я понимаю почему тебя девчонки любят, — поймав твой недоуменный взгляд, продолжил Ринат, — ты такой заботливый и нежный.
— Блять, Ринат, если ты все это говоришь, чтобы меня поддержать, то спасибо, но это того не стоит…
— Заткнись.
И тут твои губы обожгло поцелуем. Запах сигарет и привкус кофе в любой другой момент были бы неприятными, но сейчас ты просто наслаждался этим горьким возбуждающим сочетанием.
Языки переплетались в диком танце. Ты терял голову от переполняющих эмоций, находил, ставил на место и снова терял. Целоваться с мужчиной было как-то дико, но уровень эндорфина в крови в этот момент просто зашкаливал.
А потом всё. Быстро допитый кофе, потушенная сигарета, стыдящийся и виноватый взгляд, «Пока, Жень. Спасибо, что ты есть…» и захлопнутая дверь…

В данный момент есть продолжение этого рассказа. Но оно где-то, во-первых, лежит, во-вторых, в рукописном виде…
Посему пока довольствуйтесь тем, что есть)

Подстава.

«Уже два часа ночи. Так быстро летит время. До сих пор не верится… Погода… Под настроение прямо» — пролетало у тебя в голове…
И вправду, луна ярко освещала налитые за вечер широкие лужи. От ночных грозовых туч, заполонивших большую часть горизонта, не осталось и следа. И лишь небесное отражение в одной из зеркальных поверхностей на асфальте — такое звездное, манящее, удивительно четкое, пусть даже в этой гладкой лужице… Хм… А ведь в жизни не всё так гладко и четко… Шаг вправо или влево и прямая событий ломается, извивается и принимает всё более странные, извращенные и заковыристые формы…

Как и сейчас. Сквозь тюремную решетку, как оказалось, мир лицезреешь немного другими глазами, опьяненным взглядом… Немного другой сущностью, лишенной всякой надежды на продолжение нормальной жизни…
«Странно… нормальная жизнь? Ха! А ведь она могла быть и у меня… Или была? — пронеслось у тебя в голове: Почему именно так? Почему именно я? Что за бардак в голове? Что произошло неделю назад и как мне хоть что-то вспомнить?...» Ты опустил руки. Мысленно. Так же резко, как потерял последнюю надежду на выживание.

Адвокат, который за эту ночь навестил тебя чуть ли не сотню раз, так внятно ничего объяснить и не смог. Только поведал, что нашли тебя недалеко от города рядом с двумя трупами девушек, в беспамятстве, с содержанием наркотического вещества в крови еле совместимого с жизнью, и с окровавленными руками… Так и не стало известно, как наркотик попал к тебе в руки, а тем более в организм(и уж тем более совсем не ясно то, что именно случилось в ту ночь...), но все улики оказались против продолжения твоей жизни. И суд вынес решение приговорить тебя к смертной казни. Было ясно, что кто-то просто хотел замести улики, а может просто отомстить за нелепую ошибку.

Да да… Именно к казни. Тот самый наркотик — Этифниллит — по своей мощи в сорок шесть раз мощнее и сильнее героина. Его используют в научных целях в серьезных лабораториях, и до сих пор неизвестно, как это сильнодействующее вещество могло попасть к тебе на руки. Его сила заключается в том, что в неочищенном виде он навсегда лишает человека памяти и нормальной жизни в целом. Определить же его в организме очень сложно, так как этифниллит испаряется из организма спустя три часа после введения и при нечастом применении не вызывает привыкания…

И проведя «тщательное расследование», как всегда бравая и хваленая всеми судебная власть, приняла решение.

Ты уже никогда не вспомнишь, кем ты был (знаешь только, что зовут тебя Артур). Завтра ты умрешь… От тебя останется только выписка из тюрьмы и вечные проклятия матери, потерявшей двух дочек…

«Завтра меня уже не будет, я не увижу это солнце, которое когда-то наверно и радовало меня, и приносило горе, и заставляло задуматься о прошлом и будущем… Я не увижу эти лужи, что испаряться с первыми лучами рассвета, я не увижу себя…

… Шесть часов утра. Мысль, записанная на листок не давала тебе покоя «всё остается в памяти». Только вот у тебя её нет. И вряд ли она появится. По мнению врачей о возвращении трезвого рассудка в виде памяти можно было и не думать. Осталось три часа…
За оконной решеткой виднелось ясное небо, освещаемое солнечными лучами, пробивающимися в самые недра камеры…

Ты лежишь на койке свернувшись в клубок. Ужасно холодно и нудно… Тебя знобит. И в то же время всё так убийственно спокойно и ничтожно… Как же противно понимать, даже на дырявую память, что ты скорее всего, просто невинный пострадавший, на которого свалили тяжесть преступления, чтобы долго не возиться с суматошным делом…

В двери повернулся ключ. Зашло три человека. Ты смутно вспомнил лицо одного из них — тот, что был не по форме, стоял сбоку от двух других. Его ты запомнил четко: резкие черты лица, прямой длинный нос и карие глаза, обрамленные маленькими ресничками. Сам он небольшого роста с выпуклым животом. Его улыбка — безобразная и мерзкая с желтыми зубами сразу вызвала неприязнь…
— Ну что, пострел, как настроение? — спросил желтозубый.
Ты молча встал, одел свитер.
— Наше величество не снизошло, чтобы поговорить с нами? Тогда пошевеливайся — со злобным оскалом проговорил несостоявшийся собеседник и кивнул охранникам.

Тебе заломили руки за спину и повели по коридорам, потом лифты, лестницы… Секунды превращались в минуты…
Спуск вниз и опять коридоры, только уже холоднее и мрачнее…
Ты почувствовал смерть… Вместе с этим и пришло что-то новое… Нет… Не страх… Что-то знакомое… Будоражащее сознание, мимолетное и неуловимое…

… Тебя запустили в зал. Он был освещен тусклыми фонарными лампами. В правой части вряд стояло десять человек с ружьями. Тебе было всё равно. В сознании ясно виднелись четкие картинки, как ты в детстве играл с котенком — маленьким и беззащитным… А клубок шерсти царапался, еще не умея полноценно управлять коготками, а глазки цвета болота как будто смотрели вглубь…

… Тебя поставили в центр зала — в этот момент ты проигрывал в памяти школу, институт, красный диплом, докторскую десертацию, как справлял 25 лет в кафе с близкими и родными…

… Зачитывался приказ о проведении смертной казни — девушка, стерва… Ты её любил… Вместе работали в лаборатории над одним из проектов под грифом „совершенно секретно“. Ее улыбка, стройная фигура с осиной талией, темно-карие глаза, черные, как смоль, волосы…

… Приказано поднять ружья — ты вспоминаешь последнюю ночь… Ссора из-за анализа. Ты что-то испортил… Психанул, разбил анализы…

Щелчок — Её глаза и… Подстава… Звук вылетающих пуль…

Я, право, люблю трамваи. Не эти, новые, пахнущие постиндустриальным мирком и буржуазным строем. Мне больше по душе старые. Скрипучие, с некогда блестящими красными сидениями и неповоротливыми ворчливыми кондукторшами с фиолетовыми волосами.

Каждый день я езжу на работу трамваем. Это стало традицией, таким себе ритуалом. Даже не знаю, что бы я делал без этого транспорта. Неизлечимо заболел бы, наверное. Тоской. Моя жена меня не понимает. Говорит, мол, купил бы машину лучше. А что, скажите, хорошего в машине? Баловать себя только, превращаться в потенциального клиента автосервиса, ленивого буржуя. То ли дело — трамвай.

Сегодня я спешил. Безнадежно опаздывая, я, однако, не изменил традиции. Влетев в на удивление пустой трамвай, я опустился на заднее сидение у окна — любимое. С металлическими пятнами на спинке. Твердое, неудобное, но до жути родное…

Я долго смотрел в окно на пасмурные тротуары. Но тут размеренный стук колес разорвал звонкий детский крик: «Мааам, давай сюда?». Сердце на миг рухнуло куда-то в пропасть. В сознании мелькнуло нечто невообразимо радостное. Что это? Я попытался успокоиться. Не вышло. Шустрый мальчишка, что-то напевая под нос, стал карабкаться на сидение, взбираясь коленями и держась за спинку. Я невольно подмигнул ему. Тот в ответ заливисто захохотал и отвернулся. Этот детский смех… Вроде бы таких сотни. Но перед глазами возникла пелена. Пелена моего детства. Я ведь был таким же белобрысым и кудрявым. Солнечное сплетение налилось теплом и светом. Мне захотелось бегать, скакать, дурачиться.

«К сожалеенью, День Рождееенья только рааз в гооду» — громче затянул малыш. Та самая песня! В нос ударил особый запах. Я понял — это запах МОЕГО ДЕТСТВА. Я выскочил на ближайшей остановке и побежал, поскакал, запел. Я вспомнил детство, погрузился на мгновение в него! Я услышал, увидел, почувствовал! Нет, те времена больше не повторятся. И, скорей всего, они были лучшими в моей жизни.

Я не вижу смысла врать. Особенно благодаря тому факту, что я сам однозначно не смогу выдержать давления правды на мой внутренний стержень. И, сломавшись, мне вряд ли удастся справиться с собой, дабы не повторить то, что я сотворил.
Передо мной лежала девушка. Она не была раздета, и ей не хотелось меня соблазнить. Она не была уставшей, и на самом деле эта девушка была вполне способна ходить. Но она лежала. И делала девушка это непревзойденно.
– Я хочу сказать тебе правду, – произнес я.
Она не ответила и не подала никаких знаков на мои слова. И это было неудивительно. Она просто не могла этого сделать.
– Правда в том, – продолжил я, – что я тебя никогда не любил.
Будто боясь хоть как-либо реагировать на эти слова, девушка даже не шелохнулась. Она наверняка догадывалась, что мои расшатанные нервы – самая последняя в мире вещь, которую стоит дразнить.
– Ни тебя, ни других до твоего появления.
Мое морщинистое лицо выражало уверенность и спокойствие. Я буравил её взглядом, рассматривая в полумраке эти каштановые волосы, в которых я когда-то прятался.
– Но это не вся правда, – сказал я.
Девушка будто еще больше притихла, застыв в ожидании моих последующих слов. У нее даже были закрыты глаза в этот момент. Я попытался вспомнить цвет ее глаз, но мне не удалось это сделать.
– Я люблю это делать.
Девушка, наверное, улыбнулась. Но в этот момент я отвел взгляд в сторону. Может быть, она и не улыбнулась, но меня это вовсе не волновало. Да, я думаю, она и вправду не сделала этого.
– Слышишь, как сильно бьется мое сердце? В отличие от твоего…
Но на вопрос не последовало ответа. Я протянул к ней руку, взял её за ладонь и прислонил к своей грудной клетке чуть левее. Даже сквозь чужую руку я слышал свое разбушевавшееся сердце. И её холодная кожа придавала некий шарм этому биению.
– Даже не знаю, способен ли я вообще любить… – пробормотал я себе под нос.
Её рука безвольно опустилась вниз, выскользнув из моей ладони. Этот жест мне показался самым настоящим проявлением отчуждения. Ей, наверное, больше не хотелось касаться моего тела.
– Ты мне противна, – будто пытаясь её опередить, сказал я.
Но в ответ вновь ничего не услышал. Она все так же непревзойденно лежала, и я не мог налюбоваться этой картиной.
– Я уже сбился со счета.
Вздохнув, я попытался в уме высчитать её номер, но у меня не вышло. Что ж, пускай будет семнадцать. Мне почему-то нравится это число. Именно в этом возрасте я впервые это сделал.
– Секс с тобой был на высоте. Но я понял одну вещь…
Я наклонился над лежащей девушкой и пристально начал её рассматривать. Такой я её еще не видел. Такой её еще никто не видел. Провел в последний раз по шикарным волосам. Окинул похотливым взглядом её пухлые губы, соревнуясь с желанием напоследок поиграть с ними.
– Я понял то, что для меня это больше чем секс.
Вдохнув этот вкусный запах, отдающий железом, я облизал губы.
Что ж, пора.
Вытянув из её груди большой окровавленный нож, я вытер его о простыню и положил рядом на постель. Ритуал закончен. Теперь начинается моя самая любимая часть.
От трупов нужно избавляться.