Почему же тебе всё не спится?
Кто опять потревожил твой сон?
От чего ветер ночью резвится?
Аль пугать он решился кого…
Что тревожит твой сон, расскажи ка…
От чего тихо стонет душа?
Может просто кого полюбила?
Может быть приключилась беда?
От чего же, скажи мне скорее,
Я же голос твой… Ты — это я
Так открой своё сердце больное,
От чего же ломает тебя,
Почему же молчишь ты родная,
Закрываешь на всё ты глаза.
Что ты смотришь в окно своё?..
В клётке… Ты давно оказалась сама.
Так зачем тебе эта судьбинушка,
Расскажи, начиная с конца.
Только нечего было рассказывать. Виновата была ты сама.

Почему же тебе всё не спится?
Может в холод кидает и в жар.
От чего ты трясёшься, голубушка,
От чего на глазах твоих страх?
Ты сама не ответишь на это.
Ты боишься знать правду сама.
Так зачем же ты сердце калечишь — то?
Для кого ты стараешься зря?

Я до тебя дотронуться боюсь,
боюсь обжечься или задохнуться.
Боюсь ослепнуть, силы потерять,
ступаю в бездну, что бы не проснуться.
Живу во сне, мечтаю, что бы ты,
однажды, до руки моей коснулся.
Без лишних слов, от пустоты до тьмы,
желая в эту бездну окунуться.

Я боюсь попросить твоей помощи.
И боюсь твое имя назвать.
Но я вижу корабль свой тонущим.
Неосознанно начинаю взывать.

Но потом замолкает сознание,
Я тихонько себе говорю.
— Может быть это не желание?
Не себе говорю — алтарю.

Ну а если меня ты услышал вдруг,
Что мне делать теперь и как быть.
Я лишь слышу биение сердца — стук.
Может разуму дверь приоткрыть?!

И в сознании, в замкнутом круге этом,
Я пытаюсь найти ответ.
Я прошу тебя, чтоб ты был ответом,
В тоже время не надо, нет.

И на этой ноте я спать иду.
Я боюсь твое имя назвать.
Я надеюсь, свой ответ сам найду.
А пока лишь пойду в кровать.

© Copyright: Чуприна Александр, 2011
Свидетельство о публикации №11111094725

Ніч. Сутінки. Місяць обпалює щоки.
Заточеним лезом по темряві крик.
Ввім'явши тривогу й тремтіння у кроки,
Для долі у пеклі навіки я зник.

В мені чиїсь очі вбачають потвору,
Хтось монстра уявить – заб’ється в куток,
Хтось смерть струхлявілу, замучену, хвору
Із стуком тривожним зловісних кісток.

Та чим би не був, кожен труситься, плаче,
Ховає обличчя між схрещених рук,
В агонії серце у кожного скаче
Й биттям відчайдушним вбиває свій стук.

Ось сонце упало, на смерть розлетівшись,
На тисячі зір – порошинок тепла.
Сьогодні без винятку, болем укрившись,
Тремтіння терзатиме душу до тла.

Й ніхто не посміє у вічі поглянуть…
У вічі мені, поламавши свій страх.
Тоді ж і кістки мої раптом розтануть,
І очі у сірий розсиплються прах.

Вставати пора, бо роботи чимало,
Сьогодні ще демони з пекла встають.
Та що це так міцно мене обійняло?
Й на мить не даючи спокійно вдихнуть?

Та погляд спустивши, дівча помічаю
З очима, мов осінь, та сміхом дзвінким.
От-от розлечуся на прах, відчуваю.
Ніколи не був ще безсилим таким…

Дивлюсь, увесь світ лунко грає, радіє
Та чую пливу, розмиваючи звук.
В видінні ж лиш очі ті теплі біліють,
І рученьки ніжні, і жар від тих рук.

Воскресну можливо… зберу якісь сили…
Наразі ж здолала усмІшка проста
Ох скільки ж страждань мої кості зносили..?
О спокій. Які ж твої милі вуста…

Мне стало грустно и я решил выйти прогуляться. Просто так, один. Финишем моего пути был ночной магазин в 15 минутах ходьбы от дома. Я вышел, подкурил сигарету, не потому что хотел, а скорее по привычке, я всегда так делаю. Мой дом находиться недалеко от леса, поэтому дорога была не освещена. В темноте всегда становиться страшно, наверное это от того, что ты не видишь, что происходит вокруг. Я шел по этой темной, полу лесной дороге, а мой страх продолжал нарастать. Наконец я дошел до середины своего пути. Единственный минус этой дороги в том, что на её середине есть место, которое никак нельзя обойти. Мой страх продолжал параноидально расти и тут я услышал рык. Рычание исходило из под большого куста, поэтому того кто рычал я не видел. Я с детства боюсь собак, а особенно ротвейлеров, из-за этого мой разум начал играть мной. Я представлял себе как меня сейчас раздерут на части, ну или по минимуму исковеркают моё тело. Естественно я был уверен, что из кустов должен выпрыгнуть ротвейлер. Рык был все злее, а я стоял как истукан, наверное где-то минут 15(по крайней мере мне так казалось) Я понимал, что собака вот-вот должна выскочить и наброситься на меня. И тут вдруг из кустов выбегает что-то вроде йоркширского терьера дворянских кровей, ну или дворовых. Я долго с себя смеялся. До чего может довести страх. Но я так же понял одну вещь — на самом деле наши страхи не такие уж и страшные, такими их делаем мы сами… С этой мыслью я развернулся и пошел домой по этой темной, полу лесной дороге.

В полоні тихого горіння,
В полоні рубінових вуст…
В передчутті нового воскресіння,
Я знов до тебе повернусь…
Червоне, жовте полум*я в тобі сплелися
Вогнем любові і тепла,
І я назавжди загубився
У морі карому, без зла…
Червоне й жовте полум*я в тобі сплелися
І я назавжди загубив свій шлях,
І я назавжди залишився
У теплих, сонячних руках!
Червоне, жовте полум*я в тобі сплелися,
І я назавжди загубив свій страх
І я назавжди розчинився,
У темно-карих небесах!
26 серпня 2011

Усе той же пафос
Зроби лиш крок у морок вічний –
Закрий від світу погляд свій.
Мій пульсу плин швидкий, панічний,
Живе в душі твоїй палкій.

Як немовля, ридає смуток –
Залишений в минулих днях.
Завзято б’ється, рветься люто,
Бо з нами потерпає крах.

Відкриті сповіді та очі,
Гаряча, ледь видна сльоза,
У твоїм серденьку дівочім
Всі сумніви, мов звук, щеза.

Терпляче ніч цілує плечі,
Зриває тьмяне світло з зір
А безпорадність прагне втечі;
В цій миті вічність, лиш повір.

Моє кохання в твоїх грудях
Хай з серцем б’ється в унісон
Кожну хвилину поруч буду,
Хай просто згадкою чи сном.

Єдине в світі, що лякає
Це личка твого сум важкий.
Його не обійти, я знаю,
Але не здамся, хоч убий.

Страх — це сивина.
Страх — це збочення пульсу.
Страх — це катування уявою.

Страх — це результат сліпої віри.
Страх — це німий біль.
Страх — це той біль, який ти інстинктивно
запросив зайти в гості.

Але страх — це гість, що стає господарем.
Страх — це твоє дитя. Воістину!
Страх — це твоє дитя, навіть, якщо ти — непорочний.

Страх — це твій погляд в дзеркало нічного неба.
Страх — це необачність знахідки себе.
Страх — це світло, коли з«являєшся на світ.
Страх — це створення корінням догори,
і тоді — страх — це — ти!..
Він стає тобою!..

_______________
30.01.05

На носу пенсне,
в руке — плеть.
Преподал весне
стальную клеть!
Обрыгал закат,
очернил рассвет,
на стене плакат:
«Сеять да звереть»
Небеса в дыму,
как поэт в гробу…
Путь на Колыму,
как щелчок по лбу.
Ибо с головы,
а потом — с пера,
и затем с молвы,
он идет.Ур-а-а-а!
И затравлен взгляд,
и во лжи уста,
и в газетах яд…
До чего пуста!
Неприглядна в смерть
и грязна, грозна,
говорить не сметь.
До стыда красна!
Наша жизнь. О брат,
ты в могиле, но
мне милей во крат,
ты, причем во сто.
Я к тебе пишу,
прибери свой дом.
Зубы ртом крошу.
Не выходит стон.
Я к тебе иду,
не восходит злак.
Из беды в беду,
и из мрака в мрак…
Я противен стал
сам себе давно,
я устал, устал.
Кровь моя — вино!
Воздух пахнет — страх
пропитал его.
Он живет в ушах
и губах. Бревно
в большей чести,
чем человек. И дрожь
пребывает в лести,
как мы и ложь!

Я живу тихонько,
вечером — плачу,
валяюсь — стойко,
ничего не значу…
Я открыл бутылку,
я не буду больше…
Я нанес на спинку:
«Проживите дольше.»

Человек существовал. По крайней мере, это можно утверждать с уверенностью.
Улицы кишили человеком. Звук шагов. Звук шелеста одежд, звук машин. Очень много звуков. В том числе звук хлопанья поясных блокнотов о бедро. И, конечно, скрип карандашей.
По городу шел человек. Когда-то родители нарекли его Иваном, но все называли Ванюшей. Он был обыкновенного вида, но примечательной эмоции. Если человека можно определить одним словом, то Ванюшу объясняло слово «любовь». Причем в трактовании отнюдь не советском, скорее библейском. Она [любовь] сияла из глаз, исходила от мягкой, как бы извиняющейся улыбки и, словно притаившись до времени в россыпи веснушек, ждала только случая излиться в этот мир.
Ванюша шагал. Быстро и уверенно длинные сильные ноги несли его по дощатой мостовой. Как будто была цель. Как будто было дело.
Ванюшу одолевали страшные мысли. Настолько страшные, что даже с близкими людьми он не решался об этом списаться. Вот уже три дня он ни с кем не общался, его блокнот был чист. Ванюша хотел говорить! И как он это подумал, стало страшно и сладко. И неясно, что преобладало. Ванюша обмер и затрепетал. Голова кружилась, мысли наползали одна на другую. Он стоял, точно последний, уцелевший валун, и море людей бурлило вокруг, огибая его.
«Ры-ры-ры!» – кричал человек. Лицо красно, улыбка вымучена. «Счастливец, – подумал Ванюша, – накопил-таки под старость на две звукобуквы. Ах, как много можно ими выразить, как по-разному окрасить!» Ванюша облизал пересохшие губы и двинулся за человеком. Радостное «Ры!» раздавалось до самого рабочего места счастливца. «Департамент контроля и языкации», – прочитал Ванюша. «Все ясно, – с дрожью подумал он. По блату приобрел. Поди, языкатором работает...» Развернувшись резко на каблуках, он отправился домой, к тетради и шелесту страниц, которые одни были с ним за одно. «Как надоело писать мысли», – думал Ванюша, просиживая день за чашкой кофе.
Вот уже семь лет Ванюша писал стихи. Его печатали, исправно платили гонорар, но этого было мало. Ванюша, вопреки здравому смыслу, хотел их читать, звуком! И если полгода назад он воспринимал подобное желание как прихоть, то сегодня это была необходимость. Становилось страшно.
«Я не знаю своих стихов», – грустил Ванюша. Он никогда не «пробовал» их на вкус, не давал им звука, не давал дышать. «Возможно, – тосковал Ванюша, – стихи в большой обиде на меня».
Приближалась ночь. Липкое время суток. Сколько людей подверглось языкации именно из-за ночи. Говорили во сне, бормотали невесть что, и теряли свои языки. Навечно, навсегда. Ванюша не любил ночь. Не любил зубосцеплятель, не любил сны. Вот уже полгода два сна, сменяя друг друга, насиловали его покой. Первый о том, что он читает стихи. Вслух! Звуками! Читает долго, с выражением, упоительно. Вокруг люди: плачут, смеются… и тоже звуками! Великолепный сон. Волнительный, но чудесный. Второй иного толка. Жуткий. Ванюша сидит дома; неожиданно раздается звонок, наглый и долгий. За ним пришли языкаторы, он пытается бежать, но не может. Руки и ноги из ваты. Вот он в стерильном, пахнущем ничем помещении. Холодные, безчувственные глаза языкатора… Язык, бьющийся в припадке прощания… И сдавленное, глухое «суки», – последние звукобуквы в жизни. После этого сновидения Ванюша ходит сам не свой и делается необыкновенно пугливым.
«Да, вот хотя бы к годам шестидесяти накопить на две звукобуквы, а то и на три...» – мечтает Ванюша. Он хочет «Виль», почему-то кажется, что именно это сочетание дает неповторимый звук. Хотя, кто его знает…
Утро. Измотанный ночью, Ванюша глядит в потолок, яростно втягивая носом воздух. Затем, когда он стоял под душем и слушал речь воды, его посетила мысль. Странная и требовательная. «Мы живем, – подумал Ванюша, – тем, что когда-нибудь накопим на звукобуквы. В лучшем случае на три или на четыре. А что дальше? Не лучше ли сказать много звукобукв, и замолчать навсегда, вложив в них себя, свою сущьность, чем всегда молчать, сказав перед смертью бессмысленные звукобуквы?» Ванюша вздрогнул, за этой мыслью он явственно увидел безжизненные глаза языкатора. После чего поспешил отогнать ее прочь.

Читать дальше →